в награду. Однако так случается лишь в романах, где следствие на протяжении всего повествования движется только по восходящей и в конце концов завершается изобличением и более или менее искренним раскаянием преступника. В жизни же следствие – вещь скучная и зачастую пренеприятная, к тому же оно то и дело заходит в тупик, да так там и остается. Взять хотя бы нашего пассажира: ну, нашли мы его, и что это прибавило к нашим знаниям? Да ровным счетом ничего, хотя одной загадкой вроде бы сделалось меньше.
И опять стрекотали кузнечики, Амалия вполголоса разговаривала с доктором о том, что он может сообщить ей особого по поводу убитого, а Ряжский морщился, ходил по полю кругами и косился на меня чистым зверем. Парадный воротничок сжимал ему горло, исправник был весь красен, как перезревшее яблоко. Потом пошли к Онофриеву снимать показания. Урядник, узнав, что переехал уже мертвого человека, на радостях напился так, что теперь Семеновна убежала к себе и заперлась.
Был дивный вечер, лаяли собаки, кот сверкал топазовыми[42] глазами с покосившегося плетня... И опять стрекотали кузнечики, и не было им никакого дела до того, что где-то кого-то столкнули с поезда, и много-много голов мучились над тем, что они ничего не знают об этом, что знают слишком мало, что знают совсем не то, что следует, что...
– Черт знает что такое! – пропыхтел исправник.
Наконец со всеми формальностями было покончено, тело увезли, баронесса уехала вместе с доктором, а мы с Григорием Никаноровичем зашагали по дороге обратно в усадьбу. Я видел, что исправник не прочь дать волю своему раздражению, но, по правде говоря, мне не было никакого дела до него и до его чувств.
– Все хлопочете? – ледяным тоном спросил он, как только мы остались одни. – На повышение надеетесь?
Я мог бы ответить, что мне хорошо и в N, что было бы явной ложью; мог сказать, что Ряжский при своей обходительной манере получит повышение гораздо скорее меня, хоть бы все заслуги принадлежали мне... но тут мне сделалось скучно. С какой стати я должен лебезить перед ним? Потому избрал третий путь – просто промолчал.
– Нет, ну просто невозможно, голубчик! – застонал Григорий Никанорович. – У людей свадьба, радость, а вы все так и норовите влезть со своими трупами. Нехорошо-с, очень нехорошо!
– Полагаете, нужно было утаить находку от госпожи Корф? – осведомился я. – Вы всерьез верите, что ей бы это понравилось?
Почудилось ли мне или исправник и впрямь при моих последних словах как-то зябко поежился?
– Нет, я вовсе не о том, – уже не столь уверенным тоном продолжал он. – Однако на все существует своя манера... Да и приличия, наконец!