— И вы часто их используете?
— Исключительно редко, и то только Ларсен. А юсы к нам по ним не обращались до сих пор ни разу. Когда необходимо что-либо нам передать, они пользуются письменной связью, причем тексты сообщений обычно составляются еще на Земле, как, например, о твоем приезде.
— А что ты имеешь в виду под «исключительно редко»?
— Только два раза. Первый был по настоянию Вернье. Он считал, что правильно будет уведомить «соседей» о строительстве Дефрактора, поскольку он находится всего в четырех километрах от их базы. А второй по поводу смерти Фаулера и Штейна. Они и без того узнали бы о ней, так что сообщение Ларсена было продиктовано чисто тактическими соображениями.
Прежде чем задать следующий вопрос я глубоко вздохнул:
— Есть ли какой-либо способ узнать, не пользовался ли кто-нибудь «телефонной» связью тайно?
— Но кто мог это сделать! — воскликнула Одеста и впервые за этот вечер я уловил в ее голосе фальшивые нотки. — Да и почему тайно?
— И все же? — настаивал я.
— Нет. Невозможно узнать. Только если сами юсы его выдадут.
— Скажи мне, Одеста, — я посмотрел ей прямо в глаза, — возможно ли, что двадцать шестого Фаулер и Штейн шли не в сторону Дефрактора, а к юсианской базе?
Выражение ее лица не изменилось.
— Едва ли, — ответила она. — У нас есть инструкция не вступать в прямые отношения с юсами, и мы все ее охотно выполняем.
— Да, вот и очередной парадокс! Ведь вы находитесь здесь с прямо противоположной целью…
— Для этой цели, Тервел, будут посланы другие, специально обученные люди. Точка зрения Земли такова, что пока заселение не произойдет, мы не можем позволить им узнать нас слишком близко… Да и потом тоже. Это слишком большой риск.
Ее объяснение относилось к типу тех, которые порождают необходимость многих других объяснений, но что-то в ее взгляде мне подсказывало, что далее наш разговор ничего не прояснит и вообще бесполезен. Поэтому я его прекратил.
Мы вышли из гостиной и стали подниматься по лестнице. Перед дверью своей квартиры она попросила меня подождать, вошла внутрь и вскоре вернулась с обещанным журналом-алиби в руке. Она подала мне его, а уголки ее губ поднялись вверх, сложившись в слабую, как будто виноватую улыбку. На мгновение мне показалось, что Одеста Го-мес не напрасно чувствует себя виноватой.
После завтрака, прошедшего в напряженной атмосфере предрассветных часов, я прислушался к тонкому слабому Голосу разума и поспешил уйти от своих безмолвных сотрапезников. Заперся наверху, в своей квартире. Внимательно припомнил все детали своего поведения за столом и пришел к категорическому заключению, что оно было безукоризненным. И что ушел я в последний благоприятный момент. В голове у меня гудело, словно работала бетономешалка. Или это был мой пульс? Не знаю. Во всяком случае шум путал мои мысли. Я не мог сосредоточиться в нужной степени. А как трудно человеку сдерживать свои хорошие чувства! Даже, когда ему известно, что они вызваны искусственно. Дружелюбие, любовь, радость, смех распирали мою грудь. Я задыхался от них. Мне было ясно, что я закричу, если не буду постоянно сжимать зубы. Время от времени я делал это слишком сильно, и они тихонько поскрипывали. Было мучительно: ведь жаль, что вся эта возвышенность души так и погибнет во мне неразделенной? И я расходую столько сил только на то, чтобы заглушить ее стремление проявиться?