Сейчас… о, сейчас!..
Кровь хлещет Мотоеси в лицо, кровь ударяет в голову, и юноша уже сам не понимает: что за багровая пелена застилает взгляд? снаружи она или изнутри? Страшная, животная ярость выплескивается наружу нутряным ревом, и молодое сильное тело актера вдруг начинает жить своей жизнью, жизнью, имя которой – Смерть!
Идзаса-сэнсей был бы доволен, увидь он сейчас своего ученика.
Обладатель шипастой дубинки успел замахнуться всего разок, чтобы ткнуться носом в землю, вываливая наружу небогатое содержимое черепа.
Второй грабитель, закрываясь тесаком, попятился, споткнулся о труп предводителя – и, не удержавшись на ногах, упал прямо в объятия безногого калеки.
На миг лицо нищего отразило дикую радость – столь похожую на ярость, пылающую в глазах юноши, что их можно было спутать. Руки калеки сплелись, расплелись, коротко хрустнули позвонки; и вот уже нищий отпускает безжизненное тело, давая ему сползти наземь.
– Прости, молодой господин, что не дал тебе самому отправить в преисподнюю этого мерзавца… – Старик попытался согнуть спину в поклоне, но все равно было видно: между морщинами бродит кругами, то показываясь на миг, то вновь прячась, хитрая улыбка. – Жаль, четвертый убежал. Он в конце переулка стоял, на страже. Тоже из этих…
Но Мотоеси не слушал.
Не смотрел.
Глубоко внутри медленно таяла, растворялась в безликости маска гневного воина, бедного, но гордого самурая – чьи сюзерены постыдно проиграли битву при Ити-но и которому пришлось переступить через свою гордость: отказавшись вспороть живот, он, безногий калека, остался жить, зарабатывая подаянием на жизнь своей молодой жене и ребенку.
Тридцать лет назад… да, господа мои, время-времечко!..
Схватив за ремень сумки, юноша бегом припустил в сторону дома.