Однажды я забрел с Шустрым в знакомый район. Посмотрел на облупившийся дом, с болтающейся на одной петле дверью. Во рту пересохло, учащенно забилось сердце, а душа завыла и заплакала, словно по покойнику. Не отдавая себе отчета, что делаю, меня словно магнитом потянуло, на ватных ногах я вошел в подъезд. Сережка вопросительно уставился на меня. Я кивнул, подожди здесь. Сил говорить не было.
Поднявшись на третий этаж, стукнул в дверь под номером двенадцать. Она как-то сильно отозвалась эхом, от чего стало неуютно. Дверь открылась.
* * *
— Какой же ты!? — Роза всё ещё плача, но уже улыбаясь, стукнула меня маленьким кулачком в грудь, — Не мог хоть весточку подать, что живой!
Я в очередной раз виновато вздохнул.
— Я все по ночам бога молила, чтоб хоть душу твою на свидание со мной отпустил… А он живой! Не делай так больше! Не хочешь, не приходи… Но скажи, что не хочешь. А так не делай…
Она опять плакала, уткнувшись лицом в мою грудь. А я сидел, с дурацкой улыбкой на лице, и чувствовал себя если не чурбаном, то тюфяком точно. А ещё чувствовал себя большим и толстым по сравнению с маленькой и худенькой Розой. И я гладил её по спине и прижимал к себе. А ещё я был, наконец, счастлив, осознав, что Роза эта та женщина, которую я любил всю свою жизнь, сам себе боялся признаться, но любил. И она, оказывается то же любила меня, но всегда старалась это скрыть.
— Собирайся Роза я за тобой, — выпалил я, и задержал дыхание, в ожидании её ответа.
Она подняла глаза на меня.
— Куда?
— В одно место… Вместе жить будем.
Вот и всё, подумал я. Вот и сказал, самое главное. Роза стушевалась. Пальцы её мяли край платья. Слезы просохли, и она неожиданно обиделась.
— Зачем я тебе? Я старая, страшная. Да и вообще…
— Не говори глупостей. Я понял, что нужна мне только ты. Давай, собирайся.
Она покачала головой, пряча глаза.
— Тебе только так кажется, пройдет время, и ты будешь жалеть о своём решении, а выгнать меня будешь стыдиться, потому, что добрый…
Вот уж добрым меня никто, никогда не называл.
— Роза, милая… — нужные слова вдруг разом пропали, — Собирайся и не думай ни о чем. Скоро стемнеет, идти не близко. Или пошли как есть?
Она опять в молчании замотала головой. Я поймал её рукой за подбородок и посмотрел в глаза. В них было столько боли, что я задохнулся от нежности и стал поцелуями покрывать её лицо, бормоча какие-то глупости. И вдруг ощутил нечто, нечто, чего не замечал в ней. Какую-то важную и значительную перемену, в её облике, в чувствах, в организме…
Внутри неё билось ещё одно сердце. И это сердце тянуло ко мне ручонки и говорило: Папа! И я сразу нашел те важные и единственно правильные слова, которые порушат все её аргументы и расставят все по своим местам.