– Ты живешь с ним? – грубовато спросила Бэйба.
– Как это живёшь? – переспросила я.
Меня озадачило такое употребление этого слова.
– Это значит занимаешься ли ты с ним любовью, – быстро и нетерпеливо ответила мне Бэйба.
– Это так, Цинтия? – спросила я.
– Что-то вроде, – улыбнулась она в ответ.
В её улыбке, как в зеркале, отразились их поездки на мотоцикле, когда у неё на голове трепыхалась красная косынка, по деревенским дорогам, поросшим фуксией; её руки, обнимающие его сзади. И её серёжки, болтающиеся от ветра.
– Крепче, держись крепче, – не уставал говорить он. Она повиновалась ему. Цинтия была отнюдь не ангелом, но уже просто очень и очень взрослой.
Мы сидели в лёгкой летней беседке на вершине холма и смотрели, как другие девочки гуляют группами по три-четыре человека. В одном углу беседки лежали садовые скамейки а на полу грудой были свалены садовые инструменты.
– А кто ими работает? – спросила я.
– Монахини, – ответила Цинтия, – теперь у них нет садовника.
И она усмехнулась каким-то своим мыслям.
– Почему ты смеешься? – меня разбирало любопытство.
– Садовник в прошлом году сбежал вместе с монахиней. Она всё время пропадала здесь, помогала ему ухаживать за садом, сажать цветы и всё прочее, так как же им было не влюбиться! И она убежала.
Услышать такое мы даже не предполагали. Бэйба подалась вперед всем телом в надежде услышать что-нибудь столь же необычное.
– И как ей это удалось? – спросила она Цинтию.
– Перелезла ночью через стену. Бэйба принялась напевать:
«И когда взойдёт луна, встанет над коровником, дожидайся ты меня у чёрного хода».
– А он женился на ней? – спросила я.
Я поймала себя на том, что дрожу всем телом, горя желанием услышать окончание всей этой истории; дрожу потому, что желаю влюблённым счастливого завершения их романа.
– Нет. Мы слышали, что он бросил её через несколько месяцев, – небрежно бросила Цинтия.
– О, Боже! – воскликнула я.
– Чего уж там! Она отнюдь не была красоткой, когда лезла через стену, чтобы сбежать с ним. Редкие волосы и всё прочее… Это не играло роли, когда она была монахиней, носила одеяние и выглядела загадочной. Как мне помнится, платье, в котором она сбежала, было совершенно деревенским.
– А чьё это было платье? – спросила Бэйба. Она всегда отличалась практичностью.
– Мэри Даффи. Она в этом году староста. Та монахиня была ответственная за рождественское представление, и Мэри Даффи принесла из дома платье, чтобы сыграть в нём роль Порции. После представления платье висело в гардеробной, а в один прекрасный день исчезло. Я думаю, что его взяла эта монахиня.