— Ни один мой ребенок не пойдет на такую мерзость, какую задумал ты, — прошептала она.
— А теперь кто из нас лжет? — спросил он. — Ведь ты знаешь, что твои дети не имеют твоей силы. Я получу от них все, что хочу, а затем уже их дети будут точно так же принадлежать мне, как и здешние люди.
Она промолчала. Разумеется, он был прав. Даже ее собственная сила была всего лишь бравадой — как фасад, она скрывала весь внутренний ужас, охвативший ее. Только гнев все еще не позволял ей опустить голову. И что было лучше, гнев или вызов? Он мог уничтожить самую ее душу, и тогда для нее уже не было бы очередной жизни. А затем он добрался бы и до ее детей, совращая их одного за другим. Она была готова разрыдаться.
— Ты должна успокоиться, — сказал он. — Жизнь будет богатой и счастливой для тебя. Ты будешь удивлена, как легко тебе удастся присоединиться к этим людям.
— Я не выйду за твоего сына, Доро! И неважно, чем ты будешь грозить мне и что будешь обещать. Я не выйду за него!
Он вздохнул, накинул на себя одежду и направился к двери.
— Оставайся здесь, — сказал он. — Оденься и жди.
— Ждать чего! — с горечью выкрикнула она.
— Исаака, — ответил он.
А когда она повернулась к нему лицом и уже открыла рот, чтобы в очередной раз обрушить на него проклятья, он подошел к ней и изо всех сил ударил по лицу.
Был какой-то миг, когда удар еще повис в воздухе, когда она еще могла бы схватить его руку и переломить ее как сухую ветку. Был миг, за который она могла разорвать его глотку.
Но она приняла удар, прогнулась под ним, не издав ни звука. Давно у нее не было такого желания убить человека.
— Я вижу, ты знаешь, что значит успокоиться, — сказал он. — И мне кажется, ты не настолько торопишься умереть, как говоришь об этом. Прекрасно. Мой сын просил меня дать ему возможность поговорить с тобой, если ты откажешься подчиниться. Подожди его здесь.
— Что такое он может сказать мне, чего ты еще не сказал? — резко спросила она. Доро задержался у двери, чтобы с презрением взглянуть на нее. Его удар обладал намного меньшей силой, чем этот взгляд.
Когда дверь закрылась за ним, она подошла к постели и уселась на нее, уставившись в огонь невидящими глазами. Когда Исаак постучал в дверь, ее лицо было мокрым от слез, о которых она уже забыла.
Она велела ему подождать, пока одевалась и вытирала лицо. Затем, охваченная тяжелой безнадежной усталостью, открыла дверь и впустила его.
Он выглядел таким же измученным, как и она. Рыжие волосы спускались на покрасневшие глаза. Кожа, совсем недавно бронзовая от загара, теперь выглядела совсем бледной, какой Энинву никогда ее не помнила. Он казался не просто уставшим, но и больным.