Придвинув к постели стул, она осторожно погладила лежащего по впалым щекам, по жёлтому лбу, по страдальчески сомкнутым векам. Смочила платок водой из стоявшего на тумбочке стакана, потёрла больному виски, и ресницы Бердичевского дрогнули.
— Матвей Бенционович, это я, Пелагия, — прошептала женщина, наклонившись к самому его уху.
Тот открыл глаза, увидел веснушчатое лицо с тревожно расширенными глазами и улыбнулся:
— Сестра… Какой хороший сон… И владыка здесь?
Бердичевский повернул голову, видимо, надеясь, что сейчас увидит и отца Митрофания. Не увидел, расстроился.
— Когда не сплю, плохо, — пожаловался он. — Вот бы совсем не просыпаться.
— Совсем не просыпаться — это лишнее. — Полина Андреевна всё гладила бедняжку по лицу. — А вот сейчас поспать вам было бы кстати. Вы закройте глаза, вздохните поглубже. Глядишь, и владыка приснится.
Матвей Бенционович послушно зажмурился, задышал глубоко, старательно — видно, очень уж хотел, чтоб приснился преосвященный.
Может быть, всё ещё не так плохо, сказала себе в утешение Полина Андреевна. Когда называешься — узнаёт. И владыку помнит.
Поглядывая на дверь, госпожа Лисицына заглянула в тумбочку. Ничего примечательного: платки, несколько листков чистой бумаги, портмоне. В портмоне деньги, фотокарточка жены.
Зато под кроватью обнаружился жёлтый саквояж свиной кожи. У замка медная табличка с монограммой "Ф.С. Лагранж". Внутри оказались собранные Бердичевским следственные материалы: протокол осмотра тела самоубийцы, письма Алексея Степановича преосвященному, завёрнутый в тряпку револьвер (Полина Андреевна только головой покачала — хорош Коровин, нечего сказать, не удосужился в вещи пациента заглянуть) и ещё два предмета непонятного происхождения: белая перчатка с дыркой и батистовый платок, грязный.
Саквояж госпожа Лисицына решила взять с собой — зачем он теперь Бердичевскому? Осмотрелась — нет ли в комнате ещё чего полезного. Увидела на тумбочке у кровати Лямпе пухлую тетрадь. Поколебавшись, взяла, поднесла к горящей лампе, стала перелистывать.
Увы, понять что-либо во всех этих формулах, графиках и аббревиатурах было невозможно. Да и почерк у физика был не более вразумительный, чем его манера разговаривать. Полина Андреевна разочарованно вздохнула, раскрыла титульный лист. Там, в качестве эпиграфа, более или менее разборчиво было выведено:
Измерить всё, что поддаётся измерению, а что не поддаётся — сделать измеряемым.
Г. Галилеи
Однако пора было и честь знать.
Положив тетрадь на место, незваная гостья полезла через форточку обратно. Сначала выбросила наружу саквояж (ломаться там вроде было нечему), потом протиснулась сама.