– Дедуля, ты мне зубы не заговаривай.
– Ну, тогда спроси у бабы Василисы. Она тебе скажет. Ничего не утаит.
Тут как раз идет баба Василиса, и я ей сразу подкидываю вопрос:
– Баба Василиса, ты у нас единственный серьезный человек остался – объясни, пожалуйста, куда делся камень?
– А вы что, еще не нашли его?
– Нет, – отвечаю я, удивленно глядя на бабулю. А сам чувствую, что что-то не так. Что-то здесь нечисто! Все возвращается на круги своя, а бабуля продолжает в том же духе:
– Ну, расскажи мне о нем, да вместе его поищем.
Я по новой до самых мелочей рассказываю бабуле о камне, даже вновь ощущаю, какой он наощупь. А старики удивленно переглядываются, осматривают меня с ног до головы пронзительными сверкающими глазами, и баба Василиса говорит:
– Сынок, забудь про камень. Ладно?
– Как забудь?! Что ты хочешь этим сказать?! Что я сошел с ума?!
– Нет, ничего такого я не хочу сказать. Просто сейчас мы не сможем тебе это объяснить. Чуть позже ты сам увидишь, а сейчас наслаждайся жизнью.
И сама укладывается рядом с нами… В этот день ни о чем серьезном мы больше уже не говорим. Шутим, занимаемся огородом да сил набираемся.
Как бабуля деда правила
На следующее утро я просыпаюсь рано. Баба Василиса как всегда уже на ногах: топит печь да пироги печет. Дед на печи свои кости греет. Я встаю, помогаю накормить скотину да выгнать корову в стадо. Вернулся и мы завтракаем, баба Василиса выходит во двор, а я – за ней.
– Бабуля, бабуля, подожди меня, пожалуйста! – кричу я ей вослед.
Бабуля останавливается в сенцах, я подбегаю к ней и спрашиваю:
– Слушай, мы сегодня продолжим позавчерашний разговор?
– Продолжим, продолжим, вот только деду спину поправлю, – говорит и быстро идет в огород. С огорода возвращается с крапивой и кричит деду:
– Дед, снимай штаны! Ложись на лавку, сейчас пороть стану.
Дед неохотно, еле шевелясь, слезает с печи, снимает рубаху, приспускает штаны и ложится на живот, приговаривая:
– Вольному – воля, а смертному – смерть.
– Ты поговори еще, поговори, – говорит бабуля и садится рядом на табуретку. Она гладит деду спину, словно примеряясь, куда хлестать крапивой. Потом промывает крапиву холодной ключевой водой. Немного разминает спину деда и начинает отхаживать деда по спине крапивой. Да так хлещет, что от крапивы аж ничего не остается! Даже маленького стебелька! А затем сама вся в слезах выбегает на улицу…
А деда – не слыхать. Я подхожу к нему на цыпочках, заглядываю ему в лицо: дед моргает, значит, еще жив. У меня сразу отлегло – значит, не убила. Шепчу ему на ушко:
– За что она тебя так?