Спустя пять минут яма сравнялась с землей, и на этом месте вырос ровный холмик…
Могильщики водрузили деревянный католический крест, а на холмик положили табличку: «Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер»…
Через несколько минут присутствовавшие на похоронах начали потихоньку расходиться…
Ретт, высоко подняв голову, пошел в сторону кладбищенских ворот, подставляя лицо порывам ветра… В его голове все время вертелась одна и та же мысль: «Это я убил ее… Я убил, я, и никто другой… Боже, но почему все так получилось?!..»
Уже у самого выхода его нагнал Уэдл.
Батлер, увидав своего пасынка, посмотрел не на него, а как будто бы сквозь этого человека…
Ретт не хотел разговаривать с ним; теперь Батлеру хотелось одного – полного одиночества…
Поравнявшись с Реттом, первый сын Скарлетт остановился и, вынув из кармана портсигар, вынул две папиросы: одну прикурил сам, другую дал Ретту тот как-то механически взял ее…
Они прикурили и, спрятавшись от ветра под арку ворот, несколько минут помолчали…
– Ретт, – наконец спросил его Уэдл, стряхивая пепел прямо себе на плащ, – Ретт… Я так и не понял, отчего умерла моя мать?..
Ретт, сделав несколько глубоких затяжек, выбросил папиросу и, стараясь не смотреть на Уэдла, очень тихо произнес:
– От одиночества…
Уэдл вопросительно посмотрел на своего отчима и тихо спросил:
– А разве все это время она была одна?..
Ничего не отвечая, Ретт наставил воротник плаща и пошел прочь.