Кряжин поднял на второе лицо в прокуратуре взгляд и беспомощно поморщился.
– Где встретят?
– В Новосибирске. Там за областного некто Пащенко, скользкий тип, я вам скажу – будьте осторожны. Он встретит вас в Новосибирске, в соседней области, чтобы вам не мотаться на автобусе по дорогам Сибири.
Кряжин поблагодарил, Елец вышел.
«Чего это ты, парень, так внимателен?» – подозрительность следователя всегда возьмет верх над истым чувством благодарности. Но в данном случае дело было не в профессиональной мании преследования Кряжина, а в его достаточной осведомленности о мотивации поведения первого зама. Елец – человек без принципов. Он только что сделал личный вклад в общее дело. Если это дело выгорит – есть повод заметить, что в нем поучаствовал и он. Если прогорит – основание заявить, что он все предпосылки для обратного создал.
«Как же так?» – задумался Кряжин о деле.
Этого не может быть. Точнее, как следует из последних событий, – может, но не должно.
Какой-то замкнутый круг! Если бы кровь в машине была не Варанова, тогда версия о заказном убийстве продолжала бы жить. Если бы кровь Оресьева совпадала с варановской, тогда следовало бы вспомнить, что люди с первой группой крови и положительным резус-фактором составляют треть населения земного шара и обнаружение ее в машине Оресьева не есть доказательство причастности Иннокентия Игнатьевича к убийству. Или же, вообще, встроить соображение относительно того, что вся кровь в машине – депутатская, народная.
Хоть и трудно понять, как она могла попасть на локоть рукава пиджака...
Но ныне выстроился сюжет, понять который, с точки зрения следователя Генеральной прокуратуры, совершенно невозможно. С точки зрения просто следователя прокуратуры, районной и даже областной, – реально. А Генеральной – нет.
Выходит следующее: опустившийся и спившийся учитель литературы вооружается пукалкой – иначе предмет, обнаруженный в джипе, не назовешь, нарушая все правила взаимоотношений между бомжами и владельцами джипов, проникает в машину нувориша (о депутатской неприкосновенности Варанов вряд ли был осведомлен), «мочит» его и уходит. А после возвращается и забирает с места совершения преступления портфель и кошелек.
Все выглядит если и надуманным, то поддающимся какому-то, хоть и непонятному пока, объяснению. Но до первого же уточняющего вопроса, который неминуемо возникнет сразу: а зачем тогда «мочил», простите?
Или в отместку за принятый закон «Об образовании»? Но Оресьев здесь не при делах, это кого-то из предыдущего созыва «мокрить» нужно было. Причем все квалифицированное большинство, коим тот закон и принимался. Тогда, быть может, заработает версия о том, как лет десять назад Павел Федорович поссорился с Иннокентием Игнатьевичем? Где-нибудь в Козихе, под Могилевкой, под Саратовом? Иннокентию Игнатьевичу два мешка цемента для ремонта школьного крыльца нужно было, а Павел Федорович цену заломил? Полный отстой.