Я поднялся с теплого камня, даже не вспомнив о том, что мне, наверное, следует подождать Джуффина, и пошел к морю. Туда, где бродили люди, которых здесь быть не могло — просто потому, что не могло, и все тут!
Небольшая пестрая компания уже шла мне навстречу. Потрепанные пожилые цыганки в разноцветных юбках и сверкающих золотыми нитками ярких платках. Одна тащила на руках замызганного младенца, за юбку другой держался ребенок постарше. Они начали ныть еще издалека. Пронзительные, как чаячьи крики, голоса звучали жалобно и нахально. Разумеется, они требовали денег; главным аргументом служили грязные младенцы. В качестве наживки одна из теток решила предложить мне целый комплекс эзотерических услуг, в связи с чем, ясное дело, требовалось немедленно «позолотить ручку».
— Погадаю тебе, красавчик! Жить долго будешь, если сегодня не помрешь, богатый будешь…
Цыганка приближалась ко мне со скоростью спортивного автомобиля. Я смутно удивился: «Разве можно так быстро бежать по песку?» — и тут же напомнил себе, что тут, вероятно, еще и не такое возможно.
А потом я утратил разум.
Мне до сих пор трудно объяснить, почему жалкая компания цыганок с младенцами так меня взбесила. Умеренное бытовое раздражение — вот что полагается испытывать, когда тебя атакует стайка нахальных, крикливых грязнуль… Но меня накрыла и поволокла за собой горячая волна безумного, абсолютно неконтролируемого гнева.
Самое удивительное, что мне нравилось ощущать этот гнев: разрешая себе нестись неведомо куда на гребне его темной волны, я испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение — вполне телесное наслаждение, между прочим. Каждая клеточка моего тела сладко трепетала в предвкушении бури, и точно так же сладко дрожал окутывающий меня воздух, словно он был продолжением меня самого, — я довольно быстро перестал понимать, где заканчивается мое тело и начинается окружающая среда. Никогда прежде мне не было так хорошо, как ни дико это звучит!
Цыганки, вроде бы, так и не почувствовали приближения беды. Они не сменили курс. Спешили мне навстречу, бормоча что-то несусветное про мою счастливую судьбу и своих голодных детей.
— Так ты гадалка, милая? — шепотом спросил я у самой крикливой из них, сам поражаясь нежному трепету своего голоса. — Какая же ты гадалка, душа моя, если свою собственную смерть проглядела?
Я не стал плевать в цыганок, хотя мой яд, пожалуй, мог бы убить их мгновенно. Но в тот момент мне показалось, что я получу слишком мало удовольствия от столь примитивной процедуры. С невероятным наслаждением, словно бы потягиваясь до хруста в суставах после хорошего сна, я протянул к ним руки. Предплечья, оказывается, были уже сплошь покрыты длинными темными шипами. Откуда-то я знал, что каждый шип не менее ядовит, чем моя слюна; вот только вонзать их в чужое тело было бесконечно приятно. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного!