Как часто эта добровольная ноша кажется ему слишком тяжелой! Однако «взялся за гуж»... С кем жить, тем и слыть!
Лешка опасливо выглянул через оконце. На магистрали не было никого под знойным июльским солнцем. В тени у жилых бараков виднелись ленивые кучки людей, усевшихся прямо на землю или на подстеленные шинели.
Лешка поднялся с места, смел со стола крошки, бросил в пепельницу, ополоснул водой водочные стаканы, убрал их в шкафчик. Достал с оконного косяка припрятанный свой тайный ключ и отпер ящик стола, где хранились бумаги Мартенса. То и дело посматривая в окно, он торопливо рылся в бумагах.
Вот оно!.. Нет, Мартенс не обманул. Это была не ловушка, заявление Коржикова лежало среди бумаг.
— Сволочь ты, сволочь... шкура, сволочь... — твердил Лешка, читая.
Прежде всего — на место бумаги... Но как же теперь? И кому сообщить, кому сообщить?! Последний, кто еще как-то верил Любавину и уговаривал его не марать себя, бросить абвер, был Володька Клыков, санитар операционный. И даже ему нельзя было сказать ничего прямо... Ведь мало ли что... Володька из дружеских чувств вдруг захочет его оправдать перед всеми другими, расскажет, что узнал от него, и все дело изгадит!
Лешка запер свою канцелярию и зашагал по лагерю.
Проходя мимо женских бараков, обнесенных особой однорядной проволочной оградой, он размахнулся и тяжело хватил кулаком по столбу. Проволочные ржавые шипы глубоко вонзились в ребро ладони. Из рваных ран закапала черная кровь. Лешка словно бы в удивлении смотрел на покрытую кровью руку.
— Вот тебе на! — сказал он.
— Володька! — минуту спустя окликнул он Клыкова под окошком санитарского барака.
— Ты что? — отозвался Клыков, которому не хотелось отрываться от «Трех мушкетеров».
— Иди-ка сюда, — позвал Лешка. Клыков досадливо выглянул из окна. Левая рука Лешки была залита кровью.
— Что такое?!
— Да в... вот, смотри! Рассадил о проволоку... случайно... Можешь перевязать?
Клыков уже вышел.
— Как же черт тебя угораздил? — спросил он.
— Вороне бог послал стаканчик шнапсу! — отшутился Любавин.
— Значит, с пьяных глаз врезался?! Ну, тогда поделом! — неодобрительно сказал Клыков, уже отпирая помещение перевязочной. — Эх, Лешка!
Клыков сокрушенно вздохнул.
Не вздыхай, кума, что пуста сума,
Все равно в суме не принесть ума! —
лихо пропел Безногий, поеживаясь от йода, вылитого на рану.
Лешка с Клыковым год назад были друзьями. Еще в сорок первом они на одной койке, под одним одеялом, в промерзшем бараке болели тифом, из одного котелка ели, делились куском хлеба. Теперь они разошлись. Лешке был Клыков еще дороже и ближе за то, что он все больше чуждался его, не хотел от него воспользоваться ни куском мяса, ни черпаком баланды. Клыков же с каждым днем безнадежнее смотрел на бывшего друга.