Когда ступили на палубу, у Бердичевского вдруг сжалось сердце. Ему послышался чей-то голос, печально сказавший: «Прощайся. Ты никогда ее больше не увидишь».
— Не уезжайте… — понес сбивчивую чушь запаниковавший прокурор. — Я места себе… — И встрепенулся, осененный спасительной, как ему показалось, идеей. — Знаете что, а может все-таки на Ангару? Владыке нельзя, так вас бы я сопроводил. А потом уже возьмусь за расследование. А?
Представил, как они будут вдвоем ехать через всю Сибирь. Сглотнул.
— Нет, я в Палестину, — все так же рассеянно пробормотала путешественница. И вполголоса, про себя, прибавила. — Только бы успеть. Ведь убьют…
Про «успеть» Матвей Бенционович не очень понял, но концовка его отрезвила. И устыдила.
Жизнь дорогого существа в опасности. И его долг — не шпацировать с дамой сердца по сибирским просторам, а разыскать злодеев, и как можно скорей.
— Клянусь вам, я отыщу бандитов, — тихо сказал статский советник.
— Верю, что найдете, — ласково ответила Пелагия, но как-то опять без большой заинтересованности. — Только, думается мне, не бандиты это, и похищенные деньги тут ни при чем… Ну, да вы сами разберетесь.
Капитан, лично встречавший экстренную пассажирку, поторопил:
— Сударыня, нас сносит течением, а тут справа мели. Нужно запускать машину.
Пользуясь тем, что Пелагия не в рясе, а в платье, Бердичевский поцеловал ей руку — в полоску кожи над кружевной перчаткой.
Она коснулась его лба губами, перекрестила, и прокурор, посекундно оглядываясь, стал спускаться по трапу.
Тонкий силуэт сначала подернулся сумраком, а потом и вовсе растаял в темноте.
Пелагия шла за матросом, который нес чемодан. На палубе было пусто, только под окном салона дремал какой-то любитель ночного воздуха, закутанный в плед до самого носа.
Когда дама в шляпке с вуалью прошла мимо, закутанный шевельнулся, подвигал пальцами.
Раздался сухой, неприятный треск: кррк-кррк.