Слушал меня Крепыш с явным интересом, а когда я закончил, закатил в раздумье глаза к потолку, помолчал какое-то время, дегустируя образы, а затем помыслил вслух:
– Значит, говоришь, пожалел?
Я кивнул:
– Угу, пожалел.
– И улыбнулся по-доброму?
– Угу, по-доброму.
– А потом топориком: раз-раз, и в квас?
– Ну да. В том-то и фишка. Понимаешь? Нужно показать его тёмную сторону на контрасте светлой. Показать, как оно у него там, внутри, не всё так просто. Показать, как у него там всё вот так вот, просто вот так вот всё перемешено. Показать, что прежде всего он человек. Спросишь, для чего? А я отвечу. Для того чтобы тот, кто ещё до сих пор сомневается, понял наконец: человек – наиопаснейший в этом мире зверь. Понимаешь? Впрочем, Артём не настаивает, я – тем более, сам решай. Ты автор, тебе и карты в руки. Или, если желаешь, шашки… Шашку.
Крепыш наморщил лоб, упёрся на какое-то время взглядом мне в плечо, будто именно в это место транслировал невидимый проектор только что описанную мизансцену, а затем сосредоточенно покивал:
– Знаешь, Егор, что-то в этом есть. Я подумаю. Обязательно подумаю… Слушай, а может, её ещё и увечной тогда уж сделать?
– Пожалуй, это уже чересчур, – засомневался я. – Это уже к одиннадцати туз.
– Пожалуй, да, – помолчав, согласился Крепыш, – пожалуй, действительно перебор. – После чего круто, не меняя интонации, перешёл от поэзии жизни к её прозе: – Тебе как обычно?
Я тоже переключился без особого напряга:
– Угу, как обычно. А сверх того ещё картошку в горшочке с мясом и грибами организуй, будь любезен, по-домашнему. Только на стол пока не подавай, пусть потомится в печи. Я, когда уходить буду, с собой заберу. Пётр вернулся из поездки, хочу попотчевать. Представляешь, один рис чефанить. Смотреть больно.
– Сделаю, – пообещал Крепыш. – Ещё что-нибудь?
– Ещё? Нет, больше ничего не надо. Только вот спросить хотел: нездешний Тёмный на этой неделе не заходил? Высокий такой, худощавый.
– Нет, Егор, – ни на секунду не задумавшись, твёрдо ответил Крепыш, – иногородних давно не видел. Дней десять уже. Как красноярцы, те, что на юбилей Воронцова приезжали, отвалили, никто не заходил.
Тогда я вытащил листок с портретом оборотня, развернул и положил на стойку.
– Ну а что насчёт вот этого вот волчонка скажешь? Сдаётся мне, тут я его мельком видел. Да? Нет?
– Вполне может быть, – моментом признал оборотня Крепыш. – Забегал несколько раз. В миру, слышал, Владимиром кличут, а тут – Дыгом себя объявил. Первый раз где-то три месяца назад зашёл, в конце февраля. Тихий пацан, даже слишком тихий, но по всему видать, с характером. Держался уверенно, взгляда не отводит, руку крепко жмёт. Только мне кажется, Егор, из прозелитов он. У меня глаз намётан, за версту вижу. А что, уже натворил чего?