— Он ещё с детства все рисовал, — слышала Маша далекий голос хозяйки. — Малюет, ну и пусть малюет, думала я, ребёнок ведь… А оно вон во что перешло: сейчас это его кусок хлеба…
Хозяйка говорила, и хотя стояла она рядом, но голос её, казалось, идет откуда-то издалека, потому что Маша тем временем думала, что это хорошо, когда в комнате есть картины и вечерами можно будет смотреть на них и думать об этой девочке, убегающей от грозы, и о каждом из трёх охотников, об убитой дичи и о глянцевеющих длинных ружьях. Потом охотники и девочка придут в её сны и станут яснее и объёмней, а к утру опять будут уходить на г. элсты и располагаться там в своих привычных позах, да так, будто и не уходили никуда…
Бабка Алёна одобрила выбор Маши.
— Правильно. Хорошая комната, светлая, — закивала она головой и добавила со спокойной житейской мудростью: — Ты молодая, хлопцы к тебе придут — будет где посидеть.
— Нет, — ответила Маша, — ко мне хлопцы приходить не будут. У меня жених в армии. — И стеснительно взглянула на хозяйку. — Я его жду.
Сначала, пока Маша не привыкла ещё к новой своей жизни, дни были странные и долгие, без конца и краю, а как пообвыкла—побежали, замелькали они, словно шпалы на железной дороге. Привычной ей стала и её библиотека с длинными стеллажами и тишиной, пахнущей книгами, и дом бабки Алёны с прохладными и гулкими комнатами, и немногочисленные здешние читатели, которым нравились книги про любовь.
К одному не могла привыкнуть Маша — к небу.
Оно всегда её изумляло. Выходила ли она из дому, направляясь по утрам на работу, помогала ли хозяйке на огороде, терпеливо учась деревенским заботам, просто ли шла по улице в задумчивости, стоило неожиданно поднять ей голову — и она шептала, пораженная: «Какое небо… Просто чудо…»
Пусть думала она до этого о чем-нибудь совершенно другом: вспоминала ли детдом или читателя, который несколько месяцев не сдавал книги, — стоило неожиданно взглянуть ей вверх, как все эти трезвые мысли исчезали, и она останавливалась, преисполненная восхищения, и восторженным шепотом произносила: «Какое небо…»
Над ней было небо, чистое, неохватное и такого пронзительного голубого цвета, и мудрое, что хотелось плакать. Она стояла под этим небом и чувствовала, что вот стоит она, Маша, человек, и кругом тоже люди, человеки, жизнь которых совпала с её жизнью, что их много, но небо для них одно, общее, большое и чистое, сближающее… Она бежала в хату, порывисто целовала бабку Алену в костлявую скулу, а бабка Алёна непонимающе, но всё же с улыбкой смотрела на неё, а затем стирала со скулы ладонью след поцелуя.