— Трусил? — Соколов подыскал слово побезобидней.
— Какое трусил! Потом исходил от ужаса. Ведь к делу-то я не причастен, выполнял задание. Сижу. Часовой по коридору вышагивает. Шаги гулкие, как в пустой церкви. Я хоть считался во всей этой истории лишней спицей, но боялся. Представь, видел я, как их били. Было поручено мне подслушивать ход каждого допроса и делать дополнения. Сидел в комнате следователя за ширмой. Их по одному вызывали. С зубовным скрежетом все пытки выносили.
Соколов не мог больше сдержать негодования. Не зная, как излить накопившуюся к провокатору и подлецу ненависть, он так стиснул граненый стакан, что толстое стекло хрупнуло и рассыпалось по столу.
— Что? — вздрогнул испуганно Левченко.
— Раскололся! Трещина, должно быть, была. Эх, жалко… разлилась водка.
— Да, ну ее! Бери другой стакан.
— Хватит здесь. Поедем в Ригу.
— Да, да! Только доскажу. Так вот, привели на допрос Ивушкина. Стоял он, как бог. Будто не его допрашивали, а он суд вершил. Все отрицал. Разговор у них протекал примерно так:
“Что ты хотел сделать с самолетом?”
“С каким?” — вроде бы удивился Ивушкин.
“С тем, который должен был отвезти вас на выполнение задания”.
“Прилететь на место назначения и выброситься на парашютах”.
“Что говорил группе перед вылетом?”
“Ничего особенного”.
— Начали его тогда бить. Никогда я не думал, Сарычев, что человек способен без звука вынести такое. Два фельдфебеля, здоровяки, как борцы из цирка, обрабатывали его с полчаса — не меньше, а он хоть бы застонал. Я, могу побожиться, перенес тогда больше страха, чем Ивушкин. Чудилось, будто меня бьют. Три дня после этого я в лихорадке трясся.
— Расстреляли?
— Всех… — Левченко залпом выпил стакан водки и поднялся. — А я, — с жалкой улыбкой добавил он, — доверие у начальства заслужил. — Он не заметил, каким яростным огнем сверкнули глаза Соколова.
— А что с теми тремя, задумавшими побег, — спросил как бы между прочим Соколов, — с теми, о которых я доложил Крафту?
— Что ты! Ведь то здешние были. Тебя специально, как новичка, для предварительного прощупывания в шестую комнату поместили. Только об этом ни-ни… Ни слова. А то мне голову снимут, да и тебе не сдобровать. Ну, едем? Когда развлекаешься, обо всем забываешь…
До города их подбросила “черная Берта”. Притормозила возле бульвара. Левченко взял Соколова под руку и повел по безлюдной улице.
В кафе “Рим” было шумно. За столиками гудели пьяные. На эстрадной площадке полураздетая девица исполняла какой-то дикий танец, сопровождая его визгливыми выкриками. Компания гитлеровских чиновников в такт пляске притоптывала громко каблуками, а один из них все порывался стащить девицу с эстрады.