— Тогда этим мужиком мы откроем наше местечковое кладбище.
— Зашибись, — восхитился я, — типун тебе на язык!
— Ладно, не нервничай, наливай самовар, а я шишек принесу.
В другом сарае, попроще, там, где хранились лопаты и прочий инвентарь, у нас было несколько мешков сосновых шишек, которые, как известно, являются самым лучшим топливом для самовара.
Недовольно бурча под нос, я налил в самовар родниковой воды, а Тимур, насыпав в топку шишек, поджег их. В самоваре, стоявшем на толстой дощатой столешнице, затрещало, и из закопченной трубы, изогнутой буквой «г», заструился жаркий прозрачный дымок.
Мы уселись на скамьи из толстых досок, стоявшие у стола, и стали трудолюбиво ждать, когда самовар закипит. Занятие было ответственное, и, понимая важность момента, мы молчали.
В это время из сарая выскочил молодой Макар, который, потрясая украшенной ленточками палкой, нарезал по двору несколько кругов и снова скрылся в сарае. Я, открыв рот, проводил его взглядом и повернулся к Тимуру.
— Ты уверен, что это… это… — я не находил слов, чтобы назвать то, что увидел, — поможет человеку с вывихнутой ногой? — спросил я у Тимура.
Он засмеялся и ответил:
— Не думай, что все ограничится плясками и заклинаниями. Они и с нормальной медициной знакомы. Не со столичной, конечно, а со своей, народной, но умеют и кровь остановить, и рану обработать…
Из сарая послышался крик боли, потом еще один, но уже потише, потом голос Афанасия забормотал что-то успокаивающее.
— И вывих вправить, — закончил Тимур, ткнув большим пальцем через плечо в сторону сарая.
— А как же насчет наркоза? — язвительно поинтересовался я.
— У настоящего мужчины боль вызывает только улыбку, — гордо ответил Тимур.
— Ты себя имеешь в виду? — спросил я еще более ядовито.
— Нет, — грустно вздохнул Тимур, — я слабый городской отросток… Куда мне!
Дверь сарая распахнулась, и из нее неторопливо вышли Афанасий и Макар. Вид у них был, как у гинекологов, только что успешно принявших роды у слонихи. Подойдя к столу, они сели рядом с нами, и Афанасий сказал:
— Он спит. Нога заживет через два дня.
Я уже привык к лаконичности его высказываний.
А Макар — так тот вообще не произносил слов, исключая случай, когда они приволокли и взгромоздили на стол, за которым мы сидели сейчас, огромную двухметровую рыбину.
— Таймень, — сказал тогда Макар.
И все.
Больше я от него никогда ничего не слышал. Любой финский или эстонский «тормоз» рядом с ним выглядел бы обладателем бешеного темперамента.
Самовар зашумел, и Тимур пошел в дом за заваркой, чашками и прочими атрибутами чаепития.