Отшельник (Седов) - страница 80

— Тогда этим мужиком мы откроем наше местечковое кладбище.

— Зашибись, — восхитился я, — типун тебе на язык!

— Ладно, не нервничай, наливай самовар, а я шишек принесу.

В другом сарае, попроще, там, где хранились лопаты и прочий инвентарь, у нас было несколько мешков сосновых шишек, которые, как известно, являются самым лучшим топливом для самовара.

Недовольно бурча под нос, я налил в самовар родниковой воды, а Тимур, насыпав в топку шишек, поджег их. В самоваре, стоявшем на толстой дощатой столешнице, затрещало, и из закопченной трубы, изогнутой буквой «г», заструился жаркий прозрачный дымок.

Мы уселись на скамьи из толстых досок, стоявшие у стола, и стали трудолюбиво ждать, когда самовар закипит. Занятие было ответственное, и, понимая важность момента, мы молчали.

В это время из сарая выскочил молодой Макар, который, потрясая украшенной ленточками палкой, нарезал по двору несколько кругов и снова скрылся в сарае. Я, открыв рот, проводил его взглядом и повернулся к Тимуру.

— Ты уверен, что это… это… — я не находил слов, чтобы назвать то, что увидел, — поможет человеку с вывихнутой ногой? — спросил я у Тимура.

Он засмеялся и ответил:

— Не думай, что все ограничится плясками и заклинаниями. Они и с нормальной медициной знакомы. Не со столичной, конечно, а со своей, народной, но умеют и кровь остановить, и рану обработать…

Из сарая послышался крик боли, потом еще один, но уже потише, потом голос Афанасия забормотал что-то успокаивающее.

— И вывих вправить, — закончил Тимур, ткнув большим пальцем через плечо в сторону сарая.

— А как же насчет наркоза? — язвительно поинтересовался я.

— У настоящего мужчины боль вызывает только улыбку, — гордо ответил Тимур.

— Ты себя имеешь в виду? — спросил я еще более ядовито.

— Нет, — грустно вздохнул Тимур, — я слабый городской отросток… Куда мне!

Дверь сарая распахнулась, и из нее неторопливо вышли Афанасий и Макар. Вид у них был, как у гинекологов, только что успешно принявших роды у слонихи. Подойдя к столу, они сели рядом с нами, и Афанасий сказал:

— Он спит. Нога заживет через два дня.

Я уже привык к лаконичности его высказываний.

А Макар — так тот вообще не произносил слов, исключая случай, когда они приволокли и взгромоздили на стол, за которым мы сидели сейчас, огромную двухметровую рыбину.

— Таймень, — сказал тогда Макар.

И все.

Больше я от него никогда ничего не слышал. Любой финский или эстонский «тормоз» рядом с ним выглядел бы обладателем бешеного темперамента.

Самовар зашумел, и Тимур пошел в дом за заваркой, чашками и прочими атрибутами чаепития.