– Гранаты! – зычно крикнул Копытин в ярости, что у него самого не осталось гранат и нечего кинуть вдогонку убегающим.
Ах, уходит момент! Он метнул глазами по трупам немцев на площадке – может, хоть одна найдется для его руки?
Перегибаясь через перила, бойцы уже бросали с площадки вниз гранаты. В бетонном колодце лестничных маршей взрывы били с невероятной силою, резкой, гулкой отдачей. При каждом взрыве где-то внизу вылетали стекла и звонко, рассыпчато звенели о кафельный пол.
Коля Панкратов, зажав под мышку винтовку, совал в гранату запал. Запал не вставлялся: от спешки, волнения Коля совал его не тем концом. Коля был бледен, одна рука у него была окровавлена, весь он с головы до ног дрожал, точно в ознобе, мелкой нервной дрожью. Лишь на миг попал он Копытину во взгляд, и у того посреди сумасшедшего бега, в каком работало сознание, почему-то всплыло – тоже на краткий, стремительный, мелькнувший и тут же исчезнувший миг, – как накануне ночью, в лесу, перед самым рассветом, Коля в кружке пожилых, умудренных жизненною наукою солдат, в подражание им, с их деловитостью и серьезностью переодевался в запасное белье, чтоб быть в чистом, если ранят...
Копытин вырвал у Коли гранату, одним движением заправил ее, сунул назад Коле в руки, хлопнул его по плечу в ободрение – сказать было некогда даже слово – и, обгоняя уже сбегавших бойцов, ринулся вниз по ступенькам, визжавшим под сапогами осколками стекла.
Площадку второго этажа тоже покрывали тела немецких солдат. Это были те, кто не успел убежать, попал под красноармейские гранаты. Тела лежали густо, местами друг на друге, многие еще шевелились. Ступать приходилось по мягкому, содрогающемуся, живому. Но некогда было разбирать, куда ставить ноги. Один из солдат полз лицом вниз на стену, которая была в метре перед ним, скреб белыми фарфоровыми пальцами кафельные плитки пола.
По левому коридору к площадке бежали немцы плотной группой, человек десять. Не из тех, напуганных, которым удалось уйти от бойцов, а другие, свежие, в явной решимости жестоко, беспощадно биться.
От дыма и потому, что коридор был внутренним, глухим, его наполнял сумрак. Копытин рассмотрел ясно только переднего в пятнистой маскировочной куртке, каске. Развернув автомат, прижав рукоять к боку, Копытин надавил на спуск и не отнимал пальца, пока не кончились патроны. Немцы сразу же метнулись к стенам, в ниши дверей, тут же ответили из своих автоматов – и площадка вмиг оказалась под ливнем пуль. Как не тронуло Копытина – понять было невозможно: он стоял на самой середине площадки. Несколько секунд красноармейцы, схоронившиеся за выступы стен, вместе с Копытиным, убравшимся в сторону, и немцы, вжавшиеся в дверные ниши, были как бы на двух чашах весов, и чаши эти колебались – какой перетянуть. Немцам помогал сумрак коридора, они были почти не различимы и все с автоматами, лестничная же площадка была вся высвечена светом, вся у них на виду, и автоматов у русских было меньше, да и те, что были, действовали не все – иссякли патроны. Немецкая сила перетянула, и бойцы, уже не думая, как лучше, не выбирая дороги, а просто спасаясь от пуль, повернули в один из проходов, что вел с площадки куда-то в глубь здания и был свободен.