Барбос посмотрел, но довольно лениво.
— Да что вы таращитесь, словно филин! — рассердилась Рената. — Вы хоть понимаете, что сегодня опять полнолуние! Пока будете тут рассиживаться, у него снова ум за разум зайдет, и он еще кого-нибудь укокошит. Я даже знаю кого — меня. Он меня ненавидит, — ее голос истерически дрогнул. — Меня все хотят убить на этом мерзком пароходе! То африканец набросился, то азиат этот пялится и желваками шевелит, а теперь еще сбрендивший баронет!
Барбос смотрел на нее тяжелым, немигающим взглядом, и Рената помахала у него перед носом рукой:
— Ау! Мсье Гош! Вы часом не уснули?
Дед крепко взял ее за запястье, отвел руку и сурово сказал:
— Ну вот что, голуба. Хватит дурака валять. С рыжим баронетом я разберусь, а вы мне лучше про шприц расскажите. Да не крутить, правду говорить! — рявкнул он так, что Рената вжала голову в плечи.
* * *
За ужином она сидела, уставившись в тарелку. К сотэ из угрей почти не притронулась — а всегда ела с отменным аппетитом. Глаза были красные, опухшие. Губы время от времени чуть подрагивали.
Зато Барбос был добродушен и даже благостен. На Ренату поглядывал часто и не без суровости, но взгляд был не враждебный, скорее отеческий. Не так уж грозен комиссар Гош, каким хочет казаться.
— Солидная вещь, — сказал он, с завистью глядя на часы Биг-Бен, стоявшие в углу салона. — Есть же счастливые люди.
Монументальный приз не влез к Фандорину в каюту и временно поселился в «Виндзоре». Дубовая башня оглушительно тикала, позвякивала, похрюкивала и каждый час закатывала такой набат, что с непривычки все хватались за сердце. А за завтраком, когда Биг-Бен с десятиминутным опозданием известил о том, что уже девять, докторша чуть не проглотила чайную ложечку. К тому же в основании башня была явно узковата и при сильной волне начинала угрожающе раскачиваться. Вот и сейчас, когда ветер посвежел и белые занавески на распахнутых окнах капитулянтски затрепыхались под ветром, Биг-Бен расскрипелся не на шутку.
Русский, кажется, принял искреннее восхищение комиссара за иронию и стал оправдываться:
— Я им г-говорил, чтобы часы тоже отдали падшим женщинам, но господин Дрие был неумолим. Клянусь Христом, Аллахом и Буддой, к-когда прибудем в Калькутту, я забуду это страшилище на пароходе. Никто не посмеет навязать мне этот кошмар!
Он тревожно покосился на лейтенанта Ренье — тот дипломатично промолчал. Тогда в поисках сочувствия дипломат взглянул на Ренату, но она ответила суровым взглядом исподлобья. Во-первых, настроение было скверное, а во-вторых, Фандорин с некоторых пор был у нее не в чести.