– Посмотри, – не найдя иных слов, монах протянул через стол фотографию.
– Хорошая малышка, – в бесцветном голосе зэка проскользнула нотка тепла. – Сколько ей?
– На снимке – шесть, а сейчас – почти восемь. Три недели назад мать привезла ее в Пустынь. У нее лейкемия, Сергей. Врачи бессильны, и я ничего не могу сделать.
– Пусть идут к этим, ну, лепилам из Царицына… эрлийцам.
– Нельзя. Они обычные люди и не знают о Тайном Городе. И я… я тоже не могу пойти.
– Деньги?
– За помощь Обители обязательно придется платить, но вряд ли они захотят от меня денег. Если бы – деньги… Сергей, там, на обороте фото, ее полное имя, дата и место рождения. Помоги.
Долгую минуту геомант разглядывал несколько слов на обороте снимка. Потом засмеялся – хрипло, надтреснуто, и почти сразу оборвал смех.
– Второй раз на те же грабли?
– Пожалуйста, Сергей. Ты можешь изменить мир так, чтобы девочка была здорова?
…Ты ведь можешь, Меняла? Это легко – она совсем кроха, эта малышка, и еще ничего не сделала в жизни. Ты ведь сразу понял, что надо изменить, за какие ниточки потянуть – и одна маленькая девочка проснется утром здоровой. Ты многому научился с тех пор, как сидящий напротив человек объяснил тебе: гармония мира – не просто красивые слова, а твои смутные, непонятные тебе самому способности – не бред и не цепочка случайных совпадений.
Это легко сейчас – а помнишь, каково было раньше?
Первый раз ты сел в семнадцать, по малолетке. Тяжело было смириться? Тяжело. Бунт, нападение на надзирателя, попытка побега – смирение не про тебя. Срок рос, как плесень в карцере, к тридцати пяти годам ты еще не видел воли, и восемь месяцев отсидки оставалось впереди. «Черная» зона под Курском уважала и боялась. Авторитеты, крысы, быдло и «опущенные» – ты не отбывал срок, ты жил среди них. Дни тянулись унылой вереницей, а по ночам тебе снились нити.
До сих пор снятся, и так будет всю жизнь, ты ведь это знаешь, Меняла…
Нити, пронизывающие мир, не оставляющие места случайностям, – нити-струны, нити-основа, эфемерная пряжа мироздания.
Всемирная паутина – так называл ты этот бред.
Способность проследить ход одной нити, найти и связать нужные, способность вплести в клубок свою, – этот странный дар временами помогал жить, но чаще был абсолютно бесполезен. Задумавшись однажды, ты понял, что для УДО нужно нарисовать сердце на стене Колизея, зарыть на кладбище в Вологде красный веер… Разозлившись, ты бросил мечтать о недоступном, выбросил цепочку событий из головы, передвинул столы в столовке и начертил ногтем на облупившейся краске оконной рамы несколько кривых линий. Зачем? Надо.