Немного погодя она сказала:
— Пожалуй, я готова выпить еще немного вина, — и протянула ему свой бокал.
Дэлглиш наполнил бокал до половины и налил себе вторую чашку чая. Чай казался ему безвкусным, но горячая жидкость поддерживала силы. А Эмили Холкум начала говорить:
— Я откладывала нашу с вами встречу, потому что есть два человека, с которыми мне нужно было сначала посоветоваться. Однако теперь, когда Раймунда Шпайделя отправили в больницу, я решила считать, что он все равно дал бы мне разрешение рассказать вам эту историю. Однако, решившись это сделать, я полагаю, что вы придадите ей не больше значения, чем она того заслуживает. История эта давняя, и знаю о ней главным образом я одна. Она вряд ли может пролить свет на причину смерти Оливера, но в конечном счете это вам самому придется решать.
— Я разговаривал с доктором Шпайделем в субботу вечером, — сказал Дэлглиш. — Он не сообщил мне, что уже говорил с вами. У меня создалось впечатление, что он человек, скорее доискивающийся правды, чем ее нашедший, но, мне думается, он все же не был вполне откровенен. Разумеется, он уже тогда плохо себя чувствовал. Возможно, он полагал, что разумнее всего подождать развития событий.
— А теперь, когда он серьезно болен и ему повезло оказаться недосягаемым для вас, — сказала мисс Холкум, — вам хотелось бы узнать правду — всю правду, и ничего, кроме правды. Вероятно, это самая напрасная клятва, какую кто-либо когда-либо бывает вынужден приносить. Мне неизвестна вся правда, но я могу рассказать вам то, что мне известно.
Она откинулась на спинку кресла, пристально глядя на языки пламени в камине. Дэлглиш сидел, не сводя глаз с ее лица.
— Я уверена, что вам рассказывали кое-что об истории острова Кум. Наша семья приобрела его в семнадцатом веке. Даже в те времена Остров имел дурную славу и вызывал полусуеверный страх. В шестнадцатом веке он был захвачен средиземноморскими пиратами, которые грабили южные берега Англии, похищали женщин и мужчин и продавали их в рабство. Они захватывали тысячи людей, и Кум вызывал ужас как место заключения, изнасилований и пыток. До сегодняшнего дня он не очень любим жителями этих мест, и у нас возникали определенные трудности, когда мы искали для Кума повременных работников. Те, что сейчас с нами, — преданные люди, на них вполне можно положиться, но они не коренные жители побережья, и исторический фольклор их не волнует. Нашу семью во все годы, что мы владели этим Островом, он тоже не волновал. Это мой отец построил здесь дом, и я каждый год приезжала сюда ребенком, а потом и подростком. Отец Натана Оливера — Сол — был у нас лодочником и мастером на все руки. Он был прекрасным моряком, но очень тяжелым человеком, чья злоба и агрессивность подогревались еще и выпивкой. После смерти жены он остался один и воспитывал сына сам. Я довольно часто видела Натана, когда он был еще ребенком, а я уже подростком. Он был странным, очень замкнутым мальчиком, необщительным, но очень решительным. Как ни удивительно, у меня установились неплохие отношения с его отцом, хотя в те времена все, что хотя бы отдаленно могло походить на настоящую дружбу между мной и кем-то из слуг, не только не поощрялось, но было просто немыслимо.