И он продолжает:
– Я наблюдал за тобой, Скиоата, и гадал, где мера твоей силы. Многие из присутствующих задумываются об этом… Ты знал это?
Хохот отца умолкает. Чуть слышно потрескивает огонь в очаге.
Потом Скиоата, боясь взглянуть в лицо своим родичам, отвечает:
– Я уже давно измерен, раб.
Эти слова словно подливают масла в огонь: пламя в очаге вспыхивает ярче, забирается в проемы тьмы между сидящими вокруг людьми. Найюру опаляет лицо жаром.
– Но мера, – возражает раб, – это не то, с чем можно покончить раз и навсегда и потом забыть, Скиоата. Старая мера – лишь почва для новой. Измерению нет конца.
Соучастие делает события незабываемыми. Сцены, отмеченные им, врезаются в память с невыносимой отчетливостью, как будто вина состоит именно в мелких деталях. Пламя такое жаркое, как будто он держит его на коленях. Холодная земля под бедрами и ягодицами. Зубы, стиснутые так, словно на них скрипит песок. И бледное лицо раба-норсирайца поворачивается к нему, голубые глаза сверкают. Они неохватнее неба. Глаза зовут! Они приковывают и строго спрашивают: «Ты не забыл свою роль?»
Потому что в этот момент должен был выступить Найюр.
И он спрашивает из круга сидящих:
– Отец, уж не боишься ли ты?
Безумные слова! Предательские и безумные!
Убийственный взгляд отца. Найюр опускает глаза. Скиоата оборачивается к рабу и спрашивает с напускным безразличием:
– Ну, и каковы же твои условия?
И Найюра охватывает ужас: а вдруг он погибнет!
Он боится, что погибнет раб, Анасуримбор Моэнгхус!
Нет, не отец – Моэнгхус…
И потом, когда его отец лежал мертвым, он разрыдался на глазах у всего племени. От облегчения.
Наконец-то Моэнгхус, тот, кто называл себя «дунианином», стал свободным!
Некоторые имена оставляют в нас слишком глубокий след. Тридцать лет, сто двадцать сезонов – долгий срок в жизни человека.
Но это было неважно.
Некоторые события оставляют в нас слишком глубокий след.
Найюр бежал. Когда стемнело, он пробрался между яркими кострами нансурских разъездов. Чаша ночи была так огромна и гулка, что в ней, казалось, можно было кануть без следа. Будто сама земля служила ему упреком.
Мертвые преследовали его.
«Мир – это круг, у которого столько центров, сколько в нем людей».
Айенсис, «Третья аналитика рода человеческого»
Начало осени, 4110 год Бивня, Момемн
Вся столица грохотала.
Продрогнув в тени, Икурей Конфас спешился под огромной Ксатантиевой аркой. Его взгляд на миг задержали резные изображения: бесконечные ряды пленных и трофеев. Он обернулся к легату Мартему, собираясь напомнить тому, что даже Ксатантию не удалось усмирить племена скюльвендов. «Я совершил то, чего еще не совершал ни один человек! Разве это не делает меня чем-то большим, чем человек?»