Гарретт решил, что его закаляют и очищают для какой-то очень важной цели, долга или избранной судьбы Он чувствовал гордость и собственную значимость. Не может быть, чтобы ему было столько откровений без всякой цели… и потому он внимательно учит все уроки, которые приносят ему звуки.
Он — внимательнейшее божественное дитя в процессе обучения.
Крайности, которые он выдерживает, — вехи его собственной эволюции. Он начал обычным человеком. Теперь он становится чем-то намного большим.
Это восхитительно.
Он с нетерпением ждет Жара, и Безмолвия, и Тьмы, и всего, что еще только ему предстоит.
— Хочешь посмеяться? — спросил Камбро.
Доннелли почувствовал, что вряд ли это его позабавит.
— Я такие шуточки отпускаю в унитаз.
— Не такие громкие. Знаешь насчет нашего репортера? Дворники его взяли сегодня в три утра. А у нас в холодильнике неделю сидел совсем не тот.
Доннелли не засмеялся. Он никогда не смеялся, если чувствовал, что у него желудок проваливается, как оторвавшийся лифт, отрывая ему яйца по пути в Преисподнюю.
— То есть этот тип невинен?
Стиль Камбро не признавал ни застенчивости, ни отступлений.
— Я бы этого не сказал.
— В том смысле, что каждый в чем-нибудь да виноват?
— Нет. Я бы не сказал, что наш друг в этом ящике невинен. Уже нет.
Они оба смотрели на холодильник. Внутри сидел человек, который был подвергнут стрессам и крайностям, способным сломать самого стойкого из оперативников. Его мозг должен был превратиться в швейцарский сыр… и этот человек не был ни в чем виноват… кроме того, что был невиновен.
— Мудаки эти Дворники, — фыркнул Доннелли. — Всегда они все приказы перепутают.
— Шайка дураков с пистолетами, — согласился Камбро. Всегда лучше, когда виновато другое ведомство.
— Значит… ты его отпустишь?
— Не мне решать.
Они с Доннелли оба знали, что человека в ящике надо отпустить, но ни один из них не пошевелится, пока сверху не придет нужная бумага на нужный стол.
— На чем он сейчас?
— Высокочастотный звук. Отмерен на… ой, блин!
На глазах Доннелли Камбро схватил кухонный таймер и запустил его в стену. Он разлетелся на куски. Камбро начал бешено дергать выключатели, и стрелки на циферблатах стали падать.
— Этот проклятый таймер заело! Он остановился!
Доннелли немедленно поглядел на холодильник.
— Он слишком долго просидел под слишком громким звуком, Чет! Проклятый таймер!
Они оба подумали, что же они увидят, когда откроется люк.
Наконец Гарретт чувствует, что он слишком далеко зашел, что слишком высокую цену должен взять с себя самого.
Он выдерживает, ибо он должен. Он парит над краем тысячелетнего людского пути. Он — первый. И он должен выдержать эту перемену с открытыми глазами.