Настроение поднялось, когда началось большое наступление союзников в Африке, приносящее одну победу за другой.
Был жаркий майский день, когда ко мне неожиданно явился Левицкий. Я как раз варил себе суп. Взбежав на пятый этаж, он никак не мог отдышаться и не сразу сумел выдать новость, ради которой пришел сюда: немецко-итальянская оборона в Африке сломлена полностью. Если бы все это произошло раньше! Если бы союзники победили сейчас в Европе, а не в Африке, я бы еще обрадовался. Тогда, может быть, восстание горстки оставшихся в живых евреев в варшавском гетто имело хотя бы минимальный шанс на успех.
Вместе с хорошими новостями, которые приносил Левицкий, становились известны страшные подробности трагической схватки с немцами моих братьев, решивших хотя бы напоследок, пусть даже ценой собственной жизни, оказать им активное сопротивление, вступив в неравный бой, чтобы выразить свой протест против немецкого варварства. Из подпольных листков, которые до меня доходили, я узнал о вооруженном восстании евреев, о боях за каждый дом, за каждую улицу, а также о больших потерях немцев, которые в течение нескольких недель не могли, несмотря на применение артиллерии, танков и авиации, сломить повстанцев, значительно уступавших им в силе.
Никто из евреев не давался немцам в руки живым. Когда те занимали какой-нибудь дом, остававшиеся в нем женщины несли детей на последний этаж и бросались с балкона вниз. Вечером, перед сном, высунувшись из окна, я видел на юге Варшавы отблески огня и тяжкие клубы дыма, застилавшие прозрачное небо, усеянное звездами.
В начале июня ко мне неожиданно, в необычное для него время — прямо в полдень — пришел Левицкий. Но на этот раз без хороших новостей. Он был небрит, под глазами круги, как после бессонной ночи, и вид имел встревоженный.
— Одевайся! — приказал он шепотом.
— Что случилось?
— Вчера вечером мою комнату у Мальчевских опечатало гестапо, они могут прийти сюда в любую минуту. Надо немедленно бежать.
Бежать? Среди бела дня? Для меня это равнялось самоубийству.
Левицкий потерял терпение.
— Поторопись, наконец! — настаивал он.
А я, вместо того, чтобы собирать сумку, не двигался с места. Ему захотелось меня как-то приободрить, вселить мужество.
— Тебе нечего бояться, — говорил он, нервничая, — все готово, недалеко отсюда тебя ждут и проводят в безопасное место.
Но у меня все равно не было желания никуда идти. Будь что будет! Левицкий скроется, и гестапо его не найдет. А я, в случае чего, предпочитаю покончить с собой здесь, чем снова скитаться, — просто уже нет на это сил. Каким-то чудом смог его в этом убедить. На прощание мы обнялись, почти уверенные, что никогда больше не увидимся, и Левицкий ушел.