Казалось, здесь сидит не скромный бакенщик Волков, а профессор-лингвист, владеющий десятком языков. Однако Волков не был профессором, как не был и бакенщиком. В степи сидел офицер генштаба зарубежной страны по фамилии Лайт, по действительному званию — полковник разведотдела.
Повторяя фамилии агентов, хранившиеся в его бездонной памяти, Волков-Лайт одновременно следил за секундной стрелкой, успевая перечислить за минуту 30 фамилий. Ни один крупный разведчик не может запускать тренировку памяти. Память — броня разведчика, его пуля и стилет, сокровищница, недоступная врагу.
После перечня агентуры Волков-Лайт перешел к повторению шифров.
— «Похищаем генерала» — три, пять, семь, один.
— «Требуется фальшивый паспорт» — три, восемь, пять, четыре.
— «Взрываю свою базу» — один, восемь, пять, четыре.
— «Рассеял сибирскую язву» — два, пять, девять, один, — однообразно бежала его речь. Проверяя себя по астрономическому хронометру, вмонтированному в корпус обыкновенного «Зенита», Волков каждую минуту повторял по 10 кадров шифра.
— «Убиваю офицера-контрразведчика» — девять, три, пять, семь.
— «Взрываю электростанцию» — два, пять, девять, три.
Сквозь облака показалось остывшее лилово-жёлтое солнце. Его ослабевшие лучи скользнули по напряжённому, одеревянелому лицу Лайта.
Полковник Лайт тренировал память дважды в день, независимо от обстановки: слушал ли он пение жгучеволосой гейши, пил коктейль в зеркальном холле фешенебельного ресторана или летел на реактивном истребителе.
Ещё лилось мягкое сияние догорающего дня, ещё кричали вороны, когда Волков подошёл к своей бревенчатой избе на три окна. Но прежде чем войти, Лайт, верный инстинкту самосохранения, осмотрелся кругом. Потом он принёс бинокль из избы и ещё раз проверил скалы на берегу Алмана, деревья вдали, камни вокруг, особенно долго вглядываясь в безмолвное поле.
Вернувшись в дом, он принялся за последнюю часть своей ежедневной тренировки. В быстром и чётком темпе Волков ударял воображаемого противника коленом, ногой, нокаутировал его левой, правой рукой, ударял головой в зубы, в сонное сплетение, бежал и прыгал на месте, полз по полу. Чёрная рубаха полковника стала тяжёлой от пота. Волков-Лайт был красен, как земляничное мыло, но дыхание его шло ровно, хотя и стремительно. Три десятка лет упражнений приучили его организм к повышенной физической нагрузке, и каждый, кто знал безобидного старика Волкова, любящего посетовать на старость, на смерть старухи и гибель детей, был бы несказанно поражён, если бы увидел его сейчас.