— Да, — серьёзно сказал Барс, — пошли, Борисыч, командировочные и проездные выписывать. Я так понимаю, что Клим во что-то крутое встрял.
— Пожалуй. Насчёт пьянки и баб — это скорее к Соловушке относится, — и оба спешно зашагали к дому Ставра.
… Боярин, против ожидания, возражать не стал.
— Поезжайте, витязи. Воинская дружба — святое дело. Да и, к слову сказать, Кнез Великий сам покуда не знает, куда вас девать. Оставил он это на моё усмотрение. Вот вам грамоты Великого Кнеза, с ними вас любой послушает, как если бы ему сам Бран указал. Выручите друга — все вместе ко мне, много у меня с вами задумок связано, только вот время не пришло.
— Помоги тебе Сварог, боярин, — поклонились друзья, принимая из рук Ставра грамоты и тяжёлые мошны с серебром.
— Ништо. А чтобы у меня за вас сердце лишний раз не болело, дам я вам двух витязей в дорогу.
— Это ещё зачем? — поморщился Барс.
— За нами, что ли, глядеть будут? — напрямую резанул Акела.
— Да если и поглядят, — усмехнулся боярин, — что плохого? Али задумал чего неладное?
Вот ехидный старикан! Одна улыбочка чего стоит.
— Не люблю чужих глаз, — устало сказал Акела, — в таких делах я должен каждому доверять.
— Да они не так чтобы очень уж и чужие, — Ставр подошёл к двери и открыл её, — заходите, молодцы!
В комнату вошли… Серж с Малышом.
— Этих берете?
— Этих? Да запросто, — засмеялся довольный Барс, обмениваясь с ними рукопожатиями.
— Вот и ладно. Когда в дорогу?
— Да, пожалуй, что с утра. На ночь как-то не с руки.
— Тогда доброго пути, отдыхайте, набирайтесь сил. А ты, — добавил он, обращаясь к Барсу, — до княжеского терема меня проводи.
Когда они ушли, Серж с Малышом тоже заторопились. И в дорогу собраться надо, да и попрощаться кое с кем. В итоге он остался в гордом одиночестве и от скуки принялся анализировать ситуацию. Не придумав ничего умного, он крепко уснул.
Глава 4. "…Если есть там соловьи, все разбойники…"
Разум мой не силён и не слишком глубок,
Чтобы замыслов Божьих распутать клубок.
Я молюсь и Аллаха понять не пытаюсь,
Сущность Бога способен постичь только Бог.
Омар Хайям, «Рубаи»
Слава, грустно подперев ладонью щёку, смотрел в окно. Настроение было, как говаривал Борисыч, хреновато-задумчивое. Погода тоже не радовала. Какая-то серая хмарь, дождя нет, но и солнышко не шибко-то балует. Сама по себе жизнь в деревне его не угнетала, — деревенский он и по рождению и по жизни. Труд крестьянский был делом насквозь привычным. Хоть и времена другие и места, — дальше некуда (шутка сказать — другое измерение), а вилы, они и в Африке вилы.
Лето подошло к концу, в Грушевке началось время заготовок. Уже скошены хлеба, убраны репища, отлущили горох. С огородов убрана последняя морковь да редька, уложены и перестелены соломой румяные зимние яблоки. Наносили бабы да девки красные из лесу ягоду малину, сизую чернику, голубику с дымчатым налётом, не прошли и мимо боровой бруснички и алой клюковки. Насушена для пирогов клубника, земляника отварена в меду.