Когда Влас открыл глаза, то увидел испуганное лицо мамаши и сиротливо-голые верхушки тополей на фоне неизменно ясного глубокого неба. Сделав усилие, он поднялся, отряхнул снег, пошатываясь дошел до скамейки и сел. Мамаша сопровождала его.
– Кать, Василиса из-за меня отравилась? – жалобно спросил Влас.
Мамаша утерла слезу:
– Не из-за меня же. У меня она жила припеваючи. Я ее в обиду не давала. Баловала ее. Тут появился ты, и жизнь ее спокойная кончилась. Наглоталась таблеток и тю-тю.
– Так… А что же у нее вчера вечером с посетителем твоим именитым было?
– Что было? Да ничего не было. Не приехал он! Не смог. Дела срочные, какое-то заседание. Кажется в Думе.
– Как не приехал?! – Влас поднялся со скамейки. – А что же ты меня вчера не пустила?
– А что же ты меня не пустила? – передразнила мамаша. – А что же ты не перезвонил, если так в нее втюрился? Перезвонил бы и приехал спокойненько. А девушка ждала. Извелась вся. В голову себе наверняка всякой чуши понабила, что ты ее разлюбил к черту, ну и того… – мамаша тыкнула пальцем в небо.
– Бред! Этого не может быть. Глупость! Какая несусветная глупость. Да нет, ну как это?
– Вот так! А если сомневаешься, можешь навестить твою спящую красавицу в морге. Бедная она, бедная…
Мамаша с видом человека, исполнившего печальный долг, достала сигарету и закурила.
– Такая вот "Шанель номер пять" получилась, – скорбно сказала она, выпустив в небо сизую струю дыма. – Ну, я ушла, поэт. Без валидола обойдешься?.. Долго-то нюни не распускай. Хорошая была девчонка Василиска, но ничего не поделаешь, жизнь продолжается. Заезжай как-нибудь, ма-а-альчик, – мамаша кокетливо передернула плечами и двинулась к подъезду.
Влас долго смотрел на черную дыру дверного проема, в котором скрылась мамаша. Потом, очнувшись, поплелся к метро.
По дороге домой Влас пытался осмыслить происшедшее. Разум и сердце были пленены глухой тоской и надсадно ныли, словно их медленно распиливали пилой. "Как мне пережить все это, Господи? – мысленно вопрошал Влас. – Как понять? Милая моя, дорогая сестра, славный ты мой Василек, как же ты могла? Зачем? Разве о такой свободе я тебе говорил? Разве к такой решимости призывал? Это ли тишина Христова? Не поняла ты меня, не поняла, сестренка. Что же ты натворила? Что делать-то теперь? Как тебя отпевать? Как за тебя молиться? Бессмыслица. Глупость. Господи, прости меня за малодушие и маловерие, вразуми, почему Ты попустил такое? Почему!?".
Придя домой, Влас удовлетворенно вздохнул, увидев, что матери еще нет. Она обязательно обратила бы внимание на его подавленное состояние, а ему сейчас было не до объяснений. Он позвонил Владу и без предисловий выпалил: