— Ну-к, покажи ногу.
И присвистнул: ступня была вся синяя. Большой палец уже почернел, из него текла сукровица.
— Эх, Пашка! — Матрос прикрыл ногу тулупом. — Худо дело, надо в больницу.
— Наверно, сена у Карька нету. И напоить бы надо, — не слушая брата, сказал Павел Рогов.
— В больницу! Чуешь?
— Фершала нет в Ольховице, знаешь сам. Только в Усташихе. Дак чево с Жильцовым-то? Ты видел его?
Матрос Василий Пачин растопил печь. Он не видел мельника. Он заезжал лишь в деревню Залесную, но Жильцова не было дома, его увезли в Ольховицу. Отобрали ключи от подвала, от амбара, от мельницы и увезли за то, что не сдал двести пудов — гарнцевый сбор, за то, что отказывался молоть.
— Да откуда Жильцову взять двести пудов? — Павел сел на топчане. — Насчитали за шесть годов…
Печь разгоралась все жарче и ярче. Матрос Василий Пачин выходил из избушки в конский сарай, напоил Карька и дал ему сена. Свою лошадь тоже поставил под крышу, но не распряг. Уже светало. Калачи, оставленные мельником, и кипяток в котле пробудили голод, а брат выпил только полкружки горячей воды и откусил калача. Пожевал, откинулся к стенке.
— Нет… Ничего не хочу. Порасскажи, каково служить. И надолго ли…
— Эх! — Василий сел наконец на сосновый чурбан, хлопнул шапкою о колено. — И что тут у вас творится, а, Пашка?..
— А чего творится? — схитрил Павел. Его знобило, в ноге проснулась нестерпимая боль.
— Чего вы все… зажались как… — Матрос не мог подобрать слова. — Этих… братанов Сопроновых боятся сразу две волости. Да их… скрутить обоих и… под зад коленом!
— Этих скрутим, другие явятся.
— И тех туда! А чего? Вы уж совсем скисли! Пикнуть боитесь! Никуда не жалуетесь, будто грамотных нет!
— Отец вон до Москвы дошел, до Калинина, — тихо возразил Павел. — А что толку? Вернули было право голоса. А после прижали еще туже…
Но Василия не могли убедить слова брата. Он говорил свое. Он звал, стыдил, ругал шибановцев и ольховлян, предлагая дать срочную телеграмму Ворошилову. Грозился своротить рыло Игнашке Сопронову, предлагал порвать опись имущества и вызвать начальство из Вологды.
Павел слушал брата с полузакрытыми глазами. Похудевший, с небритым лицом, он слушал голос родного брата, слушал и не вникал. Потому что давно уже вник во все и думал больше о дровнях с подсанками, вмерзших в лед, об оставленных на берегу топоре и домашней корзине. Срам на всю округу… Еще прислушивался к шелесту ветра и к шуму вхолостую падающей воды да любовался матросом, его темно-синей форменкой, но Васька, казалось, рванет сейчас и тельняшку, и форменку, рванет пополам, на две стороны, и тогда что-то навсегда пропадет и исчезнет. Что, пьяный он, что ли?