* * *
Лохматое чудо шарашилось за выстывающей мельничной избой в ночной темноте, оно стучало копытом в двери, пытаясь открыть. Там, во тьме, шуршали чьи-то широкие крылья. Нет, это за дверями топочет в пристройке верный Карько. Совсем без сена, непоеный. И никто не летает над крышей, это шумит на колесе мельничная вода. Тогда почему не толкут песты? А где же самого Жильцов? Наверно, ушел домой, в Залесную…
Павел, очнувшись, оглядывает прокопченную мельничную избушку. Заметался и едва не погас крохотный огонек керосиновой коптилки, стоявшей на тесаных плахах стола. Темнота то раздвигалась, то сжималась. Болела уже не одна ступня, а все тело, знобящая мука размывала сознание и память.
Печь из камней чернела в ногах. Надо бы затопить, обогреть избу и вскипятить воду. Карька изобиходить бы…
Рассвета не было. Павел снова забылся в бредовом сне. Снова что-то лохматое и черное забродило вокруг, снова пошли один за другим кошмарные образы. Потом он увидел свою ветрянку. Почему-то она молола без крыльев, и ему хотелось остановить, выяснить и понять, что с нею. Он не знал, как остановить мельницу, и мучился в лихорадочном сне. Его трясло и знобило.
Людей нет, а мельница мелет. Какая, чья мельница? Кажется, мелет… Нет, это ветер со снегом. Явь, сон и бред сменяли друг друга, боролись между собой. Как тяжело больному во сне! Вот опять оно… Темень и холод, скрипят двери. Если никто не поможет, лохматое чудо задушит его… Нет… Нельзя поддаваться. Надо встать. Легче стало дышать. Хорошо стало. Кто же зовет его?
Павел с неохотой, тяжким усилием вернул себя из какой-то нездешней, невыразимо хорошей иной стороны, откуда все тутошнее показалось ненужным и мелким. Открыл глаза. Кто-то держал коптилку в руке, трогал ему лоб.
— Васька! Братан… — хотел крикнуть Павел, но крика не вышло. Он только сел на помосте, обнял брата.
— Лежи, лежи… — Матрос укрыл Павла тулупом. — Сейчас печь затоплю…
— Откуда ты? А и я-то где? Вот… Занемог… Да, Жильцов тут был, молол для залесенских… Ушел в деревню. Соль, говорит, кончилась.
— Арестован Жильцов.
Василий поджег берёсту. Изба осветилась. Павлу показалось, что все это снова во сне. Но нет, запахло горящей берестой и даже городской папиросой. И Васька, брат, был живой, в морской форме, на шапке бляшка из золота со звездой. Даже не верилось.
— Давно ты тут? — Голос вроде бы изменился…
— Обморозился я. — Павел говорил хрипло. — Думал, на мельнице отогреюсь — и домой. Просил Жильцова не сказывать. Дровни на берегу оставил, около переезда… И вот заболел…
Берёста догорела, вновь стало темно. Матрос зажег лучину, откинул тулуп: