«Решил...» — начал я новую строку, но следующие слова не шли. Что я, собственно, решил, пока и сам толком не знал.
«Решил: продолжать упорно оборонять опорные пункты Горюны, Матренино, для чего высоту «151,0» оставить и высвободить вторую стрелковую роту. Гарнизон Горюнов усилить второй стрелковой ротой, первую стрелковую роту, оборонявшуюся в Матренине, усилить двумя станковыми пулеметами...»
— «Прошу вас...» — начал я новую строку...
Вошедшему Толстунову я прочел вслух текст донесения, делая ударение на словах предпоследнего пункта «упорно оборонять», «усилить». Видимо, в моем тоне, когда я произносил эти слова, звучала горькая ирония, которой не жалеют пессимисты или люди обреченные. Толстунов сказал:
— Ну что ж, правильно написано. Раз приказано упорно оборонять — какой может быть разговор?!
Я начал читать дальше:
— «Прошу вас...» — и запнулся.
— Ну, чего же ты просишь?
— Когда я начал писать «Прошу вас...», в это время ты вошел.
— Значит, я помешал тебе сформулировать просьбу?
— Просить-то нечего, Федор Дмитриевич, в этой обстановке.
— Правильно ты говоришь — ничего не проси. Ты думаешь, генералу легко нас одних здесь оставлять?..
...Пришли Хаби Рахимов, Бозжанов, Борисов, Степанов. Они доложили, что распоряжения на ночь выполнены.
— Смотрите, ребята, — строго, с тревогой произнес Толстунов, — как бы люди не заснули. Ведь они за день боев уморились.
— Все предусмотрено, товарищ старший политрук, как следует быть, — прервал его Бозжанов и, нарочито коверкая отдельные слова, добавил: — Например, у меня в роте каждый пять человек — один группа, знашит, один отвешает за пять, а пять отвешает за один. Один стоит смотрит кругом, другой сидит не смотрит кругом, он не спит, смотрит на того, кто стоит и смотрит кругом...
— Значит, бодрствует? — прервал я его.
— Да, бодрствует, — подтвердил он, — а спит часа два, потом два стоит, один сидит, два спит...
Мы расхохотались, удивленные актерскими способностями Джалмухаммета.
Рахимова не удовлетворила сортировка трофеев Синченко и Курбатовым. Он с присущей ему аккуратностью отобрал все документы, упаковал их.
Документы и трофеи были отправлены в штаб дивизии.
В полночь меня разбудил Рахимов:
— Вам записка от полковника Серебрякова.
На линованом листе, вырванном из ученической тетради, полковник Серебряков, начальник штаба нашей дивизии, своим ровным каллиграфическим почерком писал:
«Тов. Момыш-улы! Генерал и мы все довольны вашей работой...»
Я помню эти первые слова записки.
Далее полковник писал, где находится какой полк, и о том, что генерал поехал к командующему, просил его передать нам привет и пожелать успехов...