Можно было и не спрашивать. На его физиономии светилось восхищение.
— Очаровательно, божественно, — проговорил Он.
Несмотря на привычку к похвалам, Флавии Понравилось замечание отца.
— Значит, и ему я понравлюсь в этом наряде? — спросила она.
Он — был Поль Виолен. Бедный Мартен-Ригал уже хорошо знал его.
— Конечно, понравишься, — произнес он, глубоко вздыхая.
Флавия с сомнением покачала головкой. Через минуту она усадила отца к камину, сама, как котенок, забралась к нему на колени, и стала ему шептать о своей любви к Полю.
— Знаешь, папа, — шептала она, — если он не станет за мной ухаживать, если я не понравлюсь ему, я умру от горя!…
Банкир отвернулся, чтобы скрыть свою горечь.
— Стало быть, ты очень любишь его?
— О!…
— Больше, чем меня?
— Ну, что ты говоришь, папочка! Ты же знаешь, как я тебя люблю, — говорила она, покрывая звонкими поцелуями его голову, — но это совсем, совсем другое! Его я люблю просто потому, что люблю!
Тон, которым это было произнесено, вызвал в отце гнев, который он оказался не в силах сдержать.
Заметив, какое впечатление на отца произвело ее признание, Флавия залилась звонким смехом.
— Старый ревнивец! Ревнивец! — дразнила она его, как маленького ребенка. — Как тебе только не стыдно. Стыдно, сударь! Как нехорошо!
— Я очень люблю это окошко, — продолжала Флавия. Как-то раз я смотрела отсюда на улицу и увидела его! Жизнь моя была решена! Знаешь, прежде я никогда не чувствовала, где у меня сердце, а тут у меня было чувство, что до меня дотронулись раскаленным железом! Я не спала всю ночь, меня било как в лихорадке, я все чего-то боялась и дрожала…
Банкир еще ниже склонил голову.
— Отчего же, бедное мое дитя, ты мне сразу ничего не сказала? — тихо спросил он у нее.
— Я хотела… но я боялась…
Мартен-Ригал поднял руки кверху, как бы призывая Бога в свидетели того, что уж его-то ей бояться никак не следовало.
— Ты этого не можешь понять. Ведь ты мужчина, хотя ты и лучший из отцов! Если бы у меня была мать…
— Ну, вряд ли, друг мой, даже мать могла бы сделать для тебя больше, чем готов сделать я…
— Нет, я не спорю, но понять она смогла бы больше. Ну, слушай! Целых два месяца я глядела на него издали, изучая в нем все: походку, костюм, привычки… Он почти всегда был грустен, занимался почти одной музыкой и был, по-видимому, очень беден. Тогда мне становилось противным наше богатство. Как это, — думала я, — у него, может, нет хлеба, а у нас столько денег… Затем он вдруг куда-то пропал, целую неделю я простояла у окна, а его все не было. Вот тогда я и решила, что именно он станет моим мужем, что только его я смогу любить и ценить.