Дарис была впередсмотрящей. Ветер играл ее волосами, черными, как полночь, и трепал ее тунику, плотно облепившую прекрасные формы ее тела. Ее лицо, которое должно было бы быть полным освобождения и торжества, выглядело печальным. Фалко стоял на корме у хрустального шара и внимательно слушал доклад Конана, который завершил сообщение в своем обычном лаконичном стиле:
— …незадолго до восхода — насколько я мог определить время по остатку масла в лампе — на поиски. Сперва мы наткнулись на послушника, я убил его и спрятал его труп в шкафу. Его одежда мне пришлась впору. Правда, она была немного коротковата, да и голова у меня не обрита наголо, как это обязательно для жрецов, но я натянул капюшон на голову, как только смог. Следующий, кого мы повстречали, был какой-то раб. Этого беднягу я только оглушил, связал и заткнул ему рот полосками от наших с Дарис кафтанов, а она переоделась в его одежду. К счастью, эта хламида закрывала ее до шеи, так что не бросалось в глаза отсутствие ошейника. Никто нам больше не мешал, и так мы прогулялись по главному порталу — в храме не многие в этот час бодрствуют — и вышли к воротам. Даже если бы в городе не царила обычная утренняя суета, я и то сомневаюсь, чтобы кто-нибудь осмелился спросить двух храмовых служащих об их намерениях. Затем мы прошли через поля, и вот мы снова на борту и направляемся в Тайю.
Во взгляде юноши читалось удивление.
— Еще никогда ни один воин не шел по свету так триумфально, — сказал Фалко. — Когда-нибудь ты завоюешь королевство. Но сначала ты освободишь наших близких — моих и Дарис.
— Вероятно, — пробормотал киммериец. — Но нам нельзя забывать и о тяжелых боях и больших потерях.
Офирец кивнул:
— Да, наш план рухнул, и мы потеряли Джихана. Но я верю, что то, что он считал самым главным желанием своего сердца, ему удалось исполнить. Ты и Дарис, вы осмеяли Сэта в его собственном храме. И мы снова на свободе. — Немного озабоченный, Фалко продолжал: — Но вы оба кажетесь мне куда более подавленными, чем следовало бы ожидать. Случилось нечто, о чем ты мне не рассказал?
— Это кое-что личное, что не во всех деталях удалось, — коротко ответил киммериец. — Слушай, Фалко, у нас еще два дня и две ночи, когда нам нечем будет заняться. Ты молод и горяч, а она прекрасна и сейчас, кажется, не вполне в ладах сама с собой. Не надо пользоваться ее настроением, слышишь? Мы должны с честью доставить ее домой.
— Можешь на меня положиться, Конан, — заверил Фалко и вдруг бросил в пространство мечтательно затуманенный взгляд. — И у меня же есть моя Сенуфер. Когда-нибудь мы с ней будем счастливы вдвоем.