Кувыркался «ЗиЛ» через крышу так, что машина восстановлению уже не подлежала…
Только в воскресенье женщина вышла из госпиталя имени Бурденко…
А в понедельник, услышав характерный лязг на шоссе, бросилась искать мужа.
Поняв, что стряслась беда, она тихо, как мышка, сначала притаилась в приёмной. А теперь — будь что будет! — сидела уже в углу кабинета и смотрела на своего мужа… Смотрела, смотрела… Как в последний раз.
— Э-хе-хе… собрались трусливые старики, ни на что не годные. Попал я, как кур в ощип!
— Ты про что, дорогой?
— Да… так. Всему конец. Снимут с меня мундир — и поделом! Так мне и надо. Чего добивался? Прослужив шестьдесят лет, не отличил политическую проститутку, сраного комсомольца, от себя, солдата, войну прошедшего…
— Дима, всё равно. Я тебя люблю. И в мундире. И особенно без мундира, тоже.
— Да мне не мундира жалко… Я полагал, что моё мнение о катастрофе, об угрозе развала страны разделяет народ. Ан нет. Люди политизированны. Почувствовали свободу — а мы полагали иное… Стал я игрушкой в руках политиканов.
В дверь осторожно постучали…
— Эмма, иди. Не нужно тебе здесь…
— Дима, нет! Не смей! Я с тобой…
— Куда со мной — в тюрьму?
— Да хоть в могилу. Куда ты — туда и я… Я с тобой!
Глаза жены блестели отчаянным блеском. Язов взял её руку — и сделал то, что никогда не делал за полвека супружеской жизни: осторожно, нежно, ласково и неумело — прижал к своим губам…
Потом чуть дрогнувшим голосом решительно и громко сказал:
— Войдите!
Вошедший, в мешковато сидевшем штатском костюме, держал в руке деревянную дубинку, на которой было аккуратно вырезано: «Забью я туго в тушку Пуго».
— А скажите, товарищ Маршал Советского Союза, — это, по-вашему, что вот такое?
Язов с недоумением посмотрел на протягиваемый ему предмет:
— Полагаю, что это игральная бейсбольная бита…
— О! И кто же это в Советском Союзе в бейсбол-то сейчас играет, а? — весело блестя из-под пенсне молодыми глазами, спросил незваный гость.
19 августа 1991 года. Двадцать три часа четырнадцать минут. Москва, Кремль. «Корпус», второй этаж
В маленькой комнатке отдыха, дверь в которую скрывала неприметная, ничем от других не отличающаяся дубовая панель, пахло нашатырём и спиртом.
С тихим звяканьем в эмалированную, изогнутую чашечку падали пустые ампулы.
Врач, ритмически сжимающий красную резиновую грушу, посмотрел на то, как поднялась ртуть в тонометре, повернул крантик, из которого с шипением стал выходить воздух, расстегнул черную матерчатую манжету на руке Язова, лежащего на чёрном кожаном диване с высокой спинкой.
Потом вынул из ушей металлически поблёскивающие трубочки стетоскопа, повесил их на грудь и с недоумением спросил человека в пенсне: