— В следующий раз не пущу. Сосиски будете?
— Нет, спасибо. Варенье есть у тебя?
— Кончилось.
— Ты, вообще, на что живешь-то?
— Пенсию получаю за родителей. Брат помогает. Он работает. Два лимона получает.
— Тогда конечно. Ты, Аня, этих товарищей папиных знаешь?
— На фотографии-то? Знаю.
— Дашь адреса?
— Вы правда на пса походите. У вас глаза собачьи. Но не волчьи. Вообще-то я осторожный человек. С тех пор как папу убили. Считается, что он разбился, но мы-то знали, что его убили.
У меня возникает соблазн задать вопрос, но я не делаю этого. Сюда бы сейчас Струева. Он поднаторел в допросах. В следующий раз я буду на лестнице, а он пусть идет. Спрошу сейчас осторожно — и все. Поймет Аня, что никакие мы не знакомые дяди Коли, а так. Голь перекатная.
— Ну вот… Тот, что слева, — Грибанов Илья Сергеевич. Живет в Москве. Записывайте. Он часто здесь бывает. Проверяет, что и как. Деньги давал. А второй товарищ в области где-то живет. Адреса не знаю. Они с дядей Ильей не дружат.
— Спасибо тебе, Аня. А какой твой любимый герой?
— Вы еще про настольную книгу спросите. Вы-то какую написали? Я в библиотеке возьму.
— Я тебе пришлю. Бандеролью.
— Ну, Бог вам судья, — вдруг говорит Аня строго и как бы меняется в лице.
Медведково — край земли. Дальше только кольцевая автодорога. За ней непонятное Челобитьево, а правее, вдоль колеи железной дороги, — Мытищи. Илья Сергеевич, господин-товарищ, живет в одном из неописуемых домов на Осташковской улице. Огромные кубики, имя коим легион, шестнадцатиэтажные корпуса, спальный пригород. Вечером, решив, что нужно ловить исчезающий мираж удачи, едем осматривать новую сценическую площадку.
— Ты бы смог здесь жить, Струев?
— Не знаю. Жить везде можно.
— Ты, вообще, кто по образованию? Где на участковых готовят?
— Я — как и ты. Инженер. Только что не художник.
— А в милицию тебя что привело?
— Квартира нужна была. Да и вообще. Романтика.
— А правда, что ты всех ларечниц у нас в поселке перетрахал?
Струев смотрит на меня долго, грустно, по-отечески, как и положено участковому.
— У них же мужья — бывшие кадровые работники фабрики.
— Струев, так там же семейный подряд. Дочки вон какие, взрослые и разнообразные. Они же все губы красят, когда ты свой бродвей обходишь.
— Почему ты не любишь, когда тебя по имени зовут?
— Я имя свое люблю. Но пока не вернусь домой, зови меня и ты Псом. Это каприз такой. Суеверие.
— Ты пес постыдный. Вот и дом. Вот и подъезд.
— Тут наши убогие меры безопасности ни к чему. Мы уже потеряны всеми спецслужбами. Бог остановился в Медведкове. Здесь нас никто не ждет.