– Пройдитесь со мной, – сказала Анна Болейн. – Думаю, мы обсудим имена и титулы потом.
Они снова стали кружить вдоль газона – и ходили там еще долго после того, как солнце село и Тауэр оказался во власти холода. Жан не мерз: казалось, холод остается вне его, потому что они снова говорили о теплых краях, отделенных от них временем и пространством, о днях бесконечного лета подле реки, о вкусе молодого вина, которое на Луаре изготавливали так, как нигде больше, о праздниках, проделках и приключениях юности. Ее мир был совсем иным. Она принадлежала двору, который часто там останавливался, он – полям и деревне, хотя его отец из простого крестьянина превратился в землевладельца, хозяина постоялого двора и поставщика армии. Однако их объединяли воспоминания о земле – о заливавшем ее свете, о цвете почвы.
Жан поймал себя на том, что рассказывает Анне о вещах, которые не открывал прежде никому: о жене и дочери, об их внезапной смерти от чумы. В свою очередь он был сначала смущен, а потом и зачарован повестью о ее жизни при французском и английском дворах, с которыми он соприкасался крайне редко. Ее истории были смешными, безоглядно смелыми, порой – поразительно грубыми. А когда она вдруг принималась громко хохотать, складываясь от смеха пополам, он тоже начинал смеяться, а потом смотрел на нее и вспоминал о том, что завтра ей предстоит умереть. Он приехал, чтобы лишить ее жизни. Избавить ее от ненужной боли и сохранить некое достоинство – да; но тем не менее убить. И, вспоминая об этом, он испытывал недоумение. У него уже бывали благородные клиенты, которым вроде бы хотелось сблизиться с ним перед концом. Они открывали такие интимные вещи, какие обычно говорят только на исповеди. Но сейчас все происходило по-другому. Анна Болейн желала добиться близости – и ей это удалось. На это должна была существовать какая-то причина, но Жан не мог сообразить, в чем тут может быть дело.
Прошло несколько часов, прежде чем Такнелл приблизился, чтобы увести ее, и за это время Жан прекрасно понял, почему король низверг свою возлюбленную церковь ради этой женщины: она заслуживала не меньшего, чем переполох на небесах и на земле. И дело было не в красоте ее лица или тела. То, что он испытывал, нельзя было назвать желанием, хотя она была обольстительнее рая. Тут заключалось нечто такое, чего он никогда раньше не встречал, – нечто духовное, нечто более священное, чем все, что он когда-либо видел в церкви.
* * *
Вернувшись в свою комнату, где его опять встретили кусная еда и прекрасное вино, Жан не почувствовал аппетита. Он был смущен и зол на самого себя. Клиенты не должны вызывать в палаче никаких чувств. Жан не считал, что это осложнит ему работу: он знал, в чем состоит его долг, и проявить доброту к Анне Болейн он мог одним способом – неукоснительно исполнив этот долг. Однако обычно мысли палача перед совершением казни принадлежали ему самому и не мешали спать. Теперь он предчувствовал, что ночь не принесет ему облегчения.