хочет, говорит она.
На другой день она очень слаба. Спрашивает о Хансе. Придет ли он? Спрашивает, не думает ли он, что она уже умерла. Может, он поэтому не приходит? Потом говорит, что, если он не хочет, ей это безразлично. Ведь Венке, моя сестра, приходила к ней. И была долго. И я с ней. Йордис много говорит о Венке. Она такая хрупкая. Такая добрая. Я с ней согласна.
— Ты ей сказала, что любишь ее? — спрашиваю я.
— Кажется. Напомни ей об этом.
Я приношу судно, ее опять тошнит.
— Какая дрянь эта смерть! — говорит она.
Я звоню ему и приказываю. Пугаю его смертью. И еще раз тем, что могу все рассказать Йордис. Меня охватывает жгучая радость, оттого что я могу его напугать. Черная радость — единственная радость.
Он оправдывается. Он плохо себя чувствует. Но я слышу, что он просто боится увидеть, как она умирает. Вместе со мной. Он говорит, что это дорого. Я говорю, что уже заказала и оплатила билет.
— Не в этом дело, — говорит он. — Ты же знаешь, что я не скупой.
— Да, ты не скупой. Ты получаешь пенсию как ревизор, — сердито говорю я.
Он все-таки прилетает.
Входит в дверь больничной палаты. Его страх, как зло, витает вокруг него. Не глядя на нее, он рассказывает, как долетел. Она лежит с закрытыми глазами. Между нею и мной больше нет связи, но я знаю, что она все слышит и чувствует запахи.
Он говорит о дальних родственниках и о совсем чужих людях. О погоде. Он промок, потому что идет дождь. Но снял с себя мокрые башмаки за дверью и вошел в палату в носках.
Ханс — маленький образцовый испуганный мальчик, у него привычка все рвать и разбрасывать. Он сам не понимает, зачем он это делает.
Неожиданно я вижу его без налета образцовости.
Несчастный человек. Даже здесь, в этой палате, он не в состоянии думать ни о ком, кроме себя. Говорит, что прилетел слишком поздно. Она не отвечает, и он снова это повторяет. Винит погоду. Соседа. Расписание самолетов. Турбулентность.
Да, слишком поздно, но я молчу. Это ранит не меня. Йордис лежит с закрытыми глазами. Она не может говорить. Но ее веки дрожат от боли. В ее сопящем дыхании слышна боль. Боль — последнее, что она сознает. Он хватается за спинку кровати, кровать дергается, и Йордис стонет от боли. Он слишком испуган и не замечает, что причинил ей боль. Нас он не видит.
Я говорю ему, чтобы он отпустил кровать. Но он не отпускает, потому что не сознает, что держится за нее. Только когда я повторяю это, он отпускает кровать.
Его глаза впиваются в меня. Взгляд обвиняет. Это я виновата, что он приехал слишком поздно. Я — его демон.
Горе.
Я думаю о том, можно ли ощутить боль всей глубиной души? Или боль — это только слова, которыми пользуются, чтобы уцелеть самому?