Мать погладила кончик косы Элизы.
— Потому что она напоминает о тех, кого мы утратили. Тех, кто жил до нас и сделал нас теми, кто мы есть.
Элиза серьезно кивнула, интуитивно понимая, что ей оказано особое доверие.
— Брошь очень дорого стоит, Элиза, но я так и не смогла ее продать. Я вновь и вновь становилась жертвой собственной сентиментальности, но это не должно тебя остановить.
— Мама?
— Мне нездоровится, дитя. Когда-нибудь ты станешь заботиться о Сэмми и о себе. Возможно, брошь придется продать.
— Ах, мама, нет…
— Возможно, придется, и решение принимать тебе. Не позволяй моей сентиментальности мешать тебе, слышишь?
— Да, мама.
— Но если придется ее продавать, будь осторожна. Ее нельзя продать официально, записей не должно остаться.
— Почему?
Мать посмотрела на нее, и Элиза узнала этот взгляд. Она сама не раз глядела так на Сэмми, когда решала, стоит ли быть предельно откровенной.
— Потому что моя семья узнает. Они заявят, что ее украли…
Элиза лишь молча подняла брови. Семья матери, как и ее прошлое, была редкой темой для разговоров.
— …якобы украли, милая Элиза, потому что она моя. Мать подарила ее мне на шестнадцатый день рождения, брошь много лет принадлежала моей семье.
— Но если она твоя, мама, почему никому нельзя знать об этом?
— Узнают, что продали брошь, — узнают и наш адрес, а этого нельзя допустить.
Она взяла Элизу за руки. Глаза матери были широко раскрыты, а лицо побледнело от усилий.
— Ты понимаешь?
Элиза кивнула, она поняла. Ну, то есть вроде бы поняла. Мать тревожилась из-за плохого человека, того, о ком она предупреждала их всю жизнь, который может оказаться где угодно, таиться за углом, надеясь схватить их. Элиза всегда любила рассказы об этом человеке, хотя мать никогда не вдавалась в подробности, достаточные, чтобы утолить ее любопытство. Элиза сама приукрасила предостережения матери, наделив негодяя стеклянным глазом, корзинкой змей и слюнявой ухмылкой.
— Принести тебе лекарство, мама?
— Хорошая девочка, Элиза, ты хорошая девочка.
Элиза поставила глиняную горчичницу на кровать рядом с матерью и принесла бутылочку настойки опия. Когда она вернулась, мать погладила прядь длинных волос, выбившуюся из косы Элизы.
— Позаботься о Сэмми, — сказала она. — И позаботься о себе. Все время помни: если воля сильна, то даже слабый может обладать великой властью. Ты должна быть смелой, когда я… если со мной что-нибудь случится.
— Конечно, мама, но с тобой ничего не случится.
Элиза не верила в свои слова, и мать тоже. Все знали, что случается с людьми, больными чахоткой.
Мать сумела выпить лекарство, затем утомленно откинулась обратно на подушку. Ее рыжие волосы разметались вокруг, обнажив бледную шею с единственным изъяном — тонким шрамом, который упорно не бледнел и когда-то вдохновил Элизу сочинить сказку о схватке матери с Потрошителем. Еще одну сказку, которую она никогда не рассказывала матери.