Джулиан ее вообще не слушал. Гейл неправильно истолковала его взгляд, направленный на ее красные ногти.
— Не сделаете еще одно одолжение, Джулиан? Плесните мне еще капелюшечку.
Она протянула ему пустой стакан. Их руки соприкоснулись. Когда-то ее руки были очень красивы, почти так же красивы, как и ступни, но теперь они выдавали ее возраст. Джулиан встал, подошел к подносу и налил Гейл еще «Kahlua».
— Должна сказать, что вы очень добрый человек, — сказала Гейл, взяв у него свой стакан.
Джулиан сел обратно в кресло. Несколько минут они молчали, и он уже решил, что Гейл обдумывает новый тост, но она ничего не сказала. Какое облегчение. Она отпила немного ликера, ее лицо порозовело. Потом она взглянула на Джулиана, отпила еще немного и слегка сдвинула ноги. Ступни оказались на самом краю кровати.
— Джулиан, можно, я скажу вам кое-что очень личное?
— Да.
— Мне очень нравится эта ваша бородка.
Джулиан улыбнулся.
Ее нога соскользнула с кровати, что могло произойти случайно, и уместилась у него на колене, что случайностью точно не было. Джулиан продолжал улыбаться, сделав вид, будто улыбка предназначалась Гейл. При ближайшем рассмотрении оказалось, что ногти были аккуратно подстрижены.
— Почему бы тебе не перебраться сюда и позволить мне доказать свою благодарность на деле?
— За что?
— За летучую мышь.
Благодарность была совершенно лишней. Джулиан уже получил свое вознаграждение. Щелчок: этот звук. Он мог придумать сотни причин, почему ему лучше остаться в кресле, а может, даже совсем уйти. Но он помнил свое состояние, когда ждал продолжения стихотворения, рождение которого так жестоко прервал телефонный звонок Гейл. Так что она на самом деле кое-что ему задолжала. Кроме того, она подходила. И потом — эти восхитительные ступни.
Сперва Джулиан допил этот так называемый коньяк, сделав один большой, но неторопливый глоток. Затем встал и разделся, позволив Гейл хорошенько себя рассмотреть.
— Господи! — Ее лицо стало темно-розовым. Еще немного, и цвет сменится на клубнично-красный.
Джулиан лег сверху, стянул с нее халат, ее ноги раздвинулись, и он погрузился в нее, отбросив прелюдию.
— О Господи! — Гейл вскрикнула, и в звуке ее голоса смешались одновременно боль и удовольствие.
Щелчок сломанной косточки и клубничный джем: он был твердым и горячим.
Погружение и погружение. Разница между силой их тел была такой же большой, как разница между двумя биологическими видами. Гейл повизгивала и похрюкивала, как свинья.
— О Господи! Это будет просто здорово! Да что я говорю? Это уже здорово. О да, великолепно, и эта штука у тебя на подбородке, о Господи, да, и то как ты…