– Вот это будет твоя комната, осматривайся, осваивайся, прими душ с дороги, завтракай, чем сыщется, – скороговоркой пробормотала Нина. У нее слипались глаза, аврал давал о себе знать. – Я посплю, ладно? А проснусь, сходим куда-нибудь.
В холодильнике скучал одинокий йогурт, хлебница пустовала. Электрический чайник у тетки крошечный, холостяцкий. Кофе в банке осталось на донышке, сахара вообще не нашлось, зато отыскалась банка оливок, банка маринованных мидий, бутылка водки и бутылка мартини. Вздохнув, Сережа сообразил, что тетка, верно, не питается дома. Что ж, будет и он привыкать к столичной жизни.
А через два дня Сережа уже стоял перед Щукинским училищем. Курс набирал народный артист России Рожницын. Кумир семидесятых, белозубый герой, советский аристократ, он с возрастом отяжелел, обрюзг, обзавелся язвой желудка. Он пережил свою славу, но не свой легчайший, очаровательный дар игры. Бледные абитуриенты делились невесть откуда добытыми сведениями: не любит смазливых, уважает тех, кто умеет танцевать. И петь. И плакать. Минус. Плюс. Минус. Плюс. Ничего, прорвемся!
Акатов поступил с первой попытки – очень понравился приемной комиссии. Понравился чуть больше, чем самому мастеру.
– Поменьше бы самолюбования, побольше искренности, – вздыхал тот.
– Обтешется, Юрий Григорьевич. Бери, не ломай голову, – нежно посоветовал ему Эрик, преподаватель танцев.
– Это только танцоры ломают не голову, а ноги, – непонятно проворчал злоязычный Рожницын. Но мальчика взял. Может, правда обтешется? Отчислить-то всегда успеем…
Она не любила вспоминать детство, она старалась не думать о нем – это было давно, и неправда, и не с ней. Но все равно вспоминала против собственной воли. Не так легко забыть холод, куцее пальтишко, дырявые сапоги, колготки, вечно порванные на коленях.
– Кости у тебя, что ли, такие острые, – бормотала мать, низко склоняясь над штопкой. – Починю-починю, и вот снова здорово…
Штопала мать плохо, вместо дырочки на коленке появлялась путаница из ниток, всегда не подходящих по цвету. Над Адой смеялись – сначала в детском саду, потом в школе, где мать работала буфетчицей. Она убегала от насмешников и все перемены напролет сидела в кухне, где пахло прогорклым жиром, кислым молоком, где мать совала ей украдкой карамельки. Твердокаменные, с намертво присохшими обертками, их клали в чай и в компот – вместо сахара. С сахаром по тем временам было туговато. А с чем не туговато? Колбаса считалась праздничным блюдом, мандарины – экзотикой, которую можно позволить себе лишь во время новогоднего застолья, шоколад – роскошью. Голодать не голодали, тем более что мать работала, как она сама говорила, «при харчах», но и только.