Тогда я перестал суетиться и дергаться, расслабился под теплой, тяжелой, но безжизненной ручищей Водилы, немного передохнул и осторожно, не спеша, начал тихо-тихо вызывать его снова.
Я напомнил ему наиболее яркие картинки последних дней — наше первое знакомство, когда на корабле он расшнуровал заднюю стенку своего фургона, увидел меня и сказал: «Здравствуй, Жопа-Новый год, приходи на елку!..»
Я вспомнил про веселую, смешливую и очень умелую черненькую Сузи, про десятидолларовую деловитую неумёху Маньку-Диану, про его любимое пиво «Фишер», и даже повторил еще раз историю золотой зажигалки.
Потом я перешел к воспоминаниям, которые, как мне казалось, тоже достаточно четко запечатлелись в его сознании — таможня в Кильском морском порту, мое явление антинаркотическим собачкам, Ганноверскую автозаправку и «татарский» бифштекс.
Я лишь про Алика старался не говорить, чтобы не нервировать Водилу, если тот хоть краем уха слышит меня. И про Лысого не вспоминал. И про Бармена — ни слова.
А Таня Кох не отрываясь смотрела в маленький телевизор с круглым темным экраном, по которому бежали зеленые волнистые линии, и время от времени отрицательно-скорбно покачивала головой.
Мы даже и не заметили, как за окном уже вовсю рассвело, и пришли в себя лишь тогда, когда кто-то попытался открыть дверь.
Таня быстренько набросила на меня полотенце и впустила, наверное, дежурного врача. Потому что стала разговаривать с ним по-медицински. После чего, я слышал, врач ушел.
— Давай, Кот, прощайся со своим приятелем, — сказала мне Таня. — Я сейчас попытаюсь тебя вынести отсюда. А то потом у меня на это просто времени не будет.
«Водила, миленький!.. — запричитал я без малейшей надежды. — Не бойся, я обязательно найду тебя в Петербурге!.. Я тебя познакомлю с Шурой Плоткиным. Вы просто обязаны держаться друг за друга! Таких, как вы очень-очень мало, и поодиночке вас могут запросто истребить!.. Господи Боженька! Сделай Божецкую милость, чтобы Водила хоть одно мое словечко услышал…»
И то ли я в отчаянии себе нафантазировал, то ли что-то действительно сдвинулось с места, но мне вдруг причудилось, что я услышал тихий шелест — «Кыся-а-а…»
Но в этот момент Таня посадила меня в стерилизатор, закрыла крышкой и вместе со столиком выкатила из палаты.
Уже в девять часов утра я сидел на крыше профессорского «Ягуара» и с невыразимой тоской смотрел вверх — в чистое синее осеннее небо, куда большой желтый вертолет уносил моего Водилу.
Я вспомнил, как долго мы плыли из России в Германию, сколько мы еще ехали своими колесами, и несмотря на то, что желтый вертолет был достаточно большим и шумным, в душу мою стали закрадываться тревожные сомнения — а долетит ли он от Мюнхена до Петербурга?..