Он взял Денни за руку и отвел к задней двери. Коренастый бандит встал им навстречу. Денни отвел глаза от окровавленного рукава.
— Возвращайся в кабину первого вагона, — приказал главарь, — и жди распоряжений центра управления. Я помогу тебе спуститься на пути.
Денни заглянул ему в глаза. Они были совершенно лишены какого-либо выражения; он был уверен, что таким же было бы и лицо главаря, не скрывай его маска.
Главарь распахнул аварийную дверь с разбитым окном. Денни отпрянул назад.
— Ручка управления, — сказал он, — Как я смогу управлять поездом без ручки управления и рукоятки тормоза?
— Тебе пришлют полный набор инструментов.
— Я терпеть не могу пользоваться чужим инструментом. Вы же понимаете, у каждого машиниста своя собственная рукоятка тормоза...
— Т ебе придется это сделать. — Впервые в голосе главаря прозвучало нетерпения. — Пошевеливайся.
Денни шагнул было к двери, но остановился.
— Я не смогу. Там придется пройти мимо трупа. Я не смогу на него смотреть...
— Просто закрой глаза, и все, — хмыкнул вожак и подтолкнул Денни к порогу.
Растерявшийся Денни неожиданно вспомнил шутку, которую слышал, когда впервые присутствовал на обедне.
— Если дело только в этом, то я никогда не начинал первым. — Не накажут ли его за безобидную шутку? Господи, великий Боже, я не хотел сказать ничего плохого. Помоги мне выбраться отсюда, и я стану твоим самым преданным и старательным слугой. Я никогда больше не позволю себе ни единой шутки, хотя и в этой я не имел в виду ничего непочтительного. Я никогда не буду грешить, никогда не буду лгать, у меня никогда не будет нечестивых мыслей. О, Господи, ничего кроме доброты, веры и преданности...
— Спускайся, — приказал вожак.
Анита Лемойн
За мгновение до того, как вожак поднял палец, чтобы на кого-то указать, Анита Лемойн испытала предчувствие собственной смертности. Фразу эту она позаимствовала из какого-то телевизионного сериала, где герой не раз повторял её, оказывавшись в трудных обстоятельствах. Она перестала обращать внимание на итальянца, с которым заигрывала, взгляд её стал нервно перебегать от толстухи прижимавшей к себе своих мальчиков, к грязной старухе с мутными глазами, дряблыми губами и распухшим носом. О, Господи!
Предчувствие смертности...Это не означало смерть в буквальном смысле слова, но понимание того, что наступит момент, когда её тело растолстеет, груди обвиснут, кожа станет дряблой, и это положит конец её шалостям, которые так высоко оплачиваются. Она вспомнила пору, когда ей было четырнадцать... А сейчас дело шло к тридцати, и наступало время подумать о будущем.