– Как я понял, это на всю жизнь? – переспросил Кирилл.
– Да. Постепенно, если упрешься, захочешь до одури и не сдашься, ты научишься с этим жить и замечать перестанешь. Станешь полноценным человеком, которому все можно, кроме некоторых видов спорта, например конного. Зато заимеешь свой индивидуальный стиль жизни: спорт, еда, привычки. Я тебя, парень, как Марья-искусница, блин, собирал, не подведи меня. Я в тебя верю.
– Сколько времени понадобится, чтобы полностью восстановиться?
– Тебе покажется, что вечность. Если все до запятой будешь выполнять, не давая сбоев, месяцев восемь. Ну а если кишка тонка, спокойно можешь начинать пить водку от жалости к себе, ненавидеть здоровых, обвинять жизнь, а через полгодика милости прошу в наше отделение для безнадежных, теперь уж навсегда.
Навсегда Кирилл не хотел! Ему было двадцать один год, он был женат, шел на красный диплом и хотел жить до одури. И жить полноценно.
Первые четыре месяца после больницы, как и обещал доктор, показались ему вечностью и стали его, Кирилла Бойцова, персональным адом.
Он сразу отказался от обезболивающих, практически не спал, разрываемый непереносимой болью, от которой растекались черными ручейками буквы перед глазами на страничках листов, обучающих управлять этой злобной сукой. Сознание снисходило, выключая его ненадолго, давая забываться обморочным сном, но и там его поджидал привычный кошмар – голубое небо, удаляющийся край кирпичной кладки и медленно летящая за ним деревянная труха.
Упражнения, упражнения, упражнения, усиленная учеба, наверстывание упущенного за время, проведенное в больнице, и яростное сопротивление отчаянию и неверию в победу.
На злости, на русском мужицком «хрен вам!», через слезы, сопли, пот, понос отказывающегося работать от постоянной боли желудка, вонь, отчаяние, панику и… И манящую сладостную мысль: закончить все мучения в один момент – сдаться, перестать бултыхаться понапрасну, ведь нет больше никаких сил, и не кончатся эти адовы круги никогда!
Родителям он сразу сказал:
– Хотите помочь – не мешайте! Поддержите. Я могу только сам. Либо смогу, либо нет!
Они молодцы, они все правильно поняли и знали его лучше, чем он сам себя. Конечно, переживали ужасно, и рвались облегчить страдания сына, и сомневались, и мучились, но все это за пределами его комнаты, так, что Кирилл ничего не видел и не слышал. К его комнате отец с мамой подходили собранными, помогая делом, любовью и верой в него.
С Лилей все сразу осложнилось.
Совсем молоденькая, восемнадцатилетняя, что она могла знать об отчаянии, боли непереносимой, безысходности, пораженческой мысли о смертельном акте милосердия к самому себе! Она старалась, старалась помочь, как ей казалось правильным: все время целовала, гладила жалостливо и рыдала, оплакивая скорее себя, чем его. И Кирилл отослал жену от себя. Домой к ее родителям, пока он не встанет.