— Сын взял мою машину, — объяснил он. — Я направляюсь не в Стоуэртон, а в местечко рядом. Дом называется «Дом мира».
Она слегка приподняла брови, и он предположил, что Айд знает об этой истории не больше остальных, хотя посмотрела она на него странно. Он сел рядом, и сердце его заколотилось. Непрерывный глухой стук слева был слишком силен, почти физически болезнен, и ему захотелось, чтобы он прекратился прежде, чем это заставит его поморщиться или прижать руку к груди.
— С вами сегодня нет Пса, — сказал он. Она влилась в поток.
— Слишком жарко для него, — ответила она. — Уверена, что вы не собираетесь покупать «Дом мира»!
У него замерло сердце:
— Почему вы так думаете?
Айд, думал он, Айд. Он не мог припомнить слухи о том, что происходило с домом после смерти миссис Примьеро. Может быть, он принадлежал каким-то Айдам, прежде чем стать домом престарелых?
— У меня ключ и смотровой ордер, но я, конечно, не собираюсь покупать. Это просто… ну…
— Забавно? — Она не могла смотреть на него, пока вела машину, но он чувствовал направление ее мыслей гораздо сильнее, чем какой бы то ни было взгляд. — Вы — любитель преступлений? — Было бы естественно употребить его имя в конце вопроса. Однако она этого не сделала. Ему показалось, что Айд пренебрегла этим потому, что «мистер Арчери» вдруг стало слишком формально, а его имя еще слишком интимно для употребления. — Знаете, я думаю, что съезжу с вами. Мне в Стоуэртоне нужно быть не раньше половины первого. Позволите мне быть вашим гидом, а?
Имоджин Айд будет его гидом… Он ничего не ответил, но она, должно быть, приняла его молчание за согласие, поскольку вместо того, чтобы высадить Генри у входа, свернула на подъездную дорогу, туда, где между деревьями показались темные фронтоны.
Даже в такое яркое утро дом выглядел темным и недоступным. Его бурые кирпичи были пересечены прямоугольным орнаментом деревянных брусьев, а два окна разбиты. Сходства между увиденным и фотографией оказалось так же мало, как у текста поздравительной открытки с реальными отношениями. Фотограф как-то ловко избежал изображения сорняков, ежевики, пятен сырости, раскачивающихся гнилых оконных створок и общего духа распада. Ворота были сломаны, и Айд въехала прямо по подъездной дорожке и остановилась перед самой входной дверью.
Этот момент являлся наиважнейшим для него — первый взгляд на дом, в котором отец Тэсс совершил — или не совершил — свое преступление. Он должен быть в полной готовности, чтобы вобрать в себя здешнюю атмосферу, обратить внимание на подробности места и расстояний, которые утомленная полиция могла пропустить. Вместо этого он ощущал себя не наблюдателем, все берущим на заметку, но только человеком, живущим в нынешнее время, в данный момент, и отвергающим прошлое. Он чувствовал себя более живым, чем в течение многих последних лет, из-за чего стал неотделим от своей среды. На него не влияли ни вещи, ни факты. Только собственные эмоции. Генри видел и воспринимал дом просто как пустынное место, куда он и эта женщина скоро должны войти. И только.