— Вот так Дьяков, — подивился старшина, тоже смотревший на лежавшего с пробитым лбом немецкого пулеметчика.
— Да-а, — протянул Егорьев, размазывая по лицу перемешанный с грязью пот. — А у меня вот что.
И он показал старшине свой пистолет.
— Разрывным, — определил Кутейкин. Нагнувшись ко второму немцу, старшина вытащил из-под него «шмайссер». — Держите, лейтенант. А это, — он с презрением покосился на пистолет, — это выкиньте подальше.
Егорьев так и сделал, забросив свой револьвер далеко в траншею. Затем взял немецкий автомат и, направив его стволом в землю, нажал на курок. Выстрела не было.
— Как тут? — тряхнув автоматом, обратился к Кутейкину лейтенант.
— Вот, — старшина взвел пружину, и автомат, на спусковом крючке которого Егорьев все еще продолжал держать палец, содрогнувшись, выпустил короткую очередь.
— Ага, спасибо, — поблагодарил Егорьев и взялся за автомат обеими руками.
В это время в окоп спрыгнули Синченко, Золин и еще один солдат, временно числившийся до выздоровления Лучинкова вторым номером при противотанковом ружье. Последний на мгновение замешкался и тут же получил из-за угла траншеи автоматную очередь. Согнувшись, схватился руками за живот, уронив в окоп чуть не пришибившее едва успевшего отскочить в сторону Синченко ружье, а вслед за ПТРом свалился вниз и сам. Вскинув винтовку Золин выстрелил куда-то и, чертыхаясь, сообщил, что не попал. Синченко нагнулся к солдату, приподнял его голову и, тут же выпустив ее из рук и заметно побледнев, сказал:
— Готов.
Золин нагнулся было тоже, но Синченко, сунув ему прямо в руки ПТР, зло проговорил:
— Бери, чего стал, пошли…
И оба побежали по траншее туда, где шла рукопашная схватка. Егорьев поспешил за ними, а старшина, оставаясь на своем месте, заверил:
— Я сейчас, только диск сменю…
Вытащив из притороченного к поясному ремню круглого брезентового чехла запасной диск и вогнав его в автомат, Кутейкин упрятал в чехол опорожненный и намеревался уже догонять остальных, когда грудь наискосок острой болью обожгла очередь. Старшина уронил автомат, сделал несколько шагов вперед и, почувствовав, что задыхается, привалился к стенке окопа, судорожно рванув на себе ворот гимнастерки. Но боль становилась все сильней, а каждый глоток воздуха давался все труднее и труднее. Перед глазами Кутейкина поплыли желтые кольца, из перекошенного рта хлынула кровь, ноги подкосились, и старшина боком съехал на землю. А боль, жуткая и нестерпимая, уже завладела всем телом, парализовала каждую клеточку в организме, расплавленным железом разлилась в груди, судорогой сводила суставы. Еще какое-то время Кутейкин видел сквозь мутную завесу фигуры Синченко, лейтенанта, Золина… Вот первые двое скрылись из виду, а Золин задержался, приложился к винтовке… целится… Но не выстрелил, побежал дальше. И вот его теперь тоже не видать… Сознание стало медленно уплывать. Из последних сил он запрокинул назад голову и увидел небо. Синее, безоблачное, оно поражало своей яркостью и чистотой. Вдруг боль стала проходить, а небо неожиданно полезло прямо в глаза. Оно накатывалось с поразительной быстротой, и прежде чем старшина успел что-либо подумать, небо уже заполнило все его сознание…