— Спасибо за ужин, — сказала Джессика, очень надеясь, что ему не так больно, как ей.
У самой двери Джессика внезапно обернулась и стремительно подошла к нему, чтобы хотя бы дружески чмокнуть его в щеку, но Дэн, угадав ее намерения, отступил на шаг назад и сцепил руки за спиной; затем хрипло произнес:
— Нет. Уходи, пожалуйста.
Джессика знала, что сейчас не стоит смотреть в его глаза, так как понимала, что в ее глазах Дэн увидит боль, сожаление и любовь. А потому чуть ли не бегом бросилась к двери, даже не попрощавшись. Она уже не видела, что в тот момент, когда за ней захлопнулась дверь, Дэн стиснул зубы так, что заходили желваки на скулах. Ладони сжались в кулаки, и проступили вены. Бежали секунды, казавшиеся ему часами, а потом он схватил подвернувшийся ему под руку стул и со всего размаху запустил его в противоположную стену, разбив при этом зеркало. Вслед за этим последовал оглушающий раскат грома.
Джессика медленно ехала по дороге. Скользкий от дождя асфальт мешал ехать быстрее, к тому же машина была чужая, и она не знала тонкостей общения с ней. Крупные косые капли с громким стуком ударяясь о стекла, разбивались на более мелкие и упрямо ползли вверх. Иногда сильные порывы ветра гроздьями бросали их в машину. Она включила дворники, но это было бесполезно. Бессильна она была и против своих слез, против боли, которую испытывала. Кто бы мог подумать, что любя всей душой, она будет так страдать! Но ведь и Дэну сейчас было больно, как никогда…
Дождь поливал так, что казалось, это небеса разверзлись, чтобы обрушить на них всю мощь своего гнева. А небеса не виноваты в том, что люди творят на Земле из-за своего собственного безрассудства. Она закусила нижнюю губу, чтобы физическая боль вытеснила душевную. Видимость была нулевая, точно сама природа вознамерилась препятствовать ее бегству. И Джес повиновалась: осторожно съехала на обочину и заглушила мотор. Наверное, она проехала расстояние в бесконечность, а Лос-Анджелеса не было видно и в помине. В ясную, солнечную погоду она проскочила бы это расстояние в считанные минуты, а теперь оно будто растянулось на сотни миль. Да и Лос-Анджелес точно растворился во мраке бури. А где-то рядом был Дэн, который согрел бы ее в своих крепких объятиях, успокоил бы ее расшатавшиеся нервы. Ведь сейчас ей было очень страшно. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которая боится грозы и которой ни за что не победить этот страх без посторонней помощи. Но Дэн не был посторонним — в том-то все и дело! Он любил ее и был любим ею, он жил внутри нее, и с тех пор как она оставила его, она постоянно ощущала в себе его незримое присутствие так же, как если бы сама присутствовала в нем.