Затем Кингсли вернулся в холл, готовый к еще одному тяжелому путешествию на фронт. На выходе он встретил сестру Муррей, одетую в резиновые сапоги и длинный брезентовый плащ.
— Снова отправляешься на расследование? — спросила она.
— Мне нужно увидеть командира Аберкромби, — ответил Кингсли. — Если он подтвердит некоторые мои опасения, полагаю, дело будет закрыто. Я телеграфировал об этом в Лондон.
— Ну, как тебе известно, батальон вернулся на передовую, поэтому дорога каждая минута, — сказала сестра Муррей и протянула Кингсли кожаный шлем и мотоциклетные очки. Затем, тоже надев шлем и очки, она провела его к конюшням, где стоял превосходный мотоцикл «500cc BSA».
— Твой? — удивился Кингсли.
— Конечно мой, дурачок, — ответила сестра Муррей. — Ты ведь не думаешь, что я тут промышляю кражей мотоциклов? Меня бы быстро отсюда убрали — девушки здесь как бельмо на глазу, особенно девушки на мотоциклах. Да и вообще, даже если бы я его сперла, ты что, думаешь, я бы сказала об этом тебе?
— Вряд ли.
— Не люблю копов. Я же говорила. И никогда не любила. Ее зовут Джемайма, — указала она на мотоцикл, — я теперь ее редко вывожу, потому что девица она прожорливая, а в наши дни бензин дороже шампанского, да и раздобыть его куда труднее. Подожди, я ее заведу, а потом запрыгивай.
Китти села на мотоцикл и, всего пару раз пнув стартер, сумела его завести. С холодной, мокрой машиной 1911 года выпуска сделать это нелегко, подумал Кингсли, особенно такой малышке, как сестра Муррей. Поняв, что она, видимо, довольно опытный водитель, он успокоился, хотя погода была ужасная и очки Муррей уже залил дождь.
— Ну же! — крикнула сестра Муррей, переводя рычаг в нейтральное положение, чтобы прогреть двигатель.
У мотоцикла не было сиденья для пассажира, но был маленький багажник, на который сестра Муррей положила свернутое одеяло, соорудив импровизированное заднее сиденье. Кингсли взобрался на мотоцикл. Держаться было не за что, он подался вперед и обнял девушку.
— Когда я пригнусь, ты тоже пригнись, хорошо? — крикнула она. — А теперь держись!
Двигатель взревел, и они рванули вперед по гравийной дороге. Ветер и дождь хлестали в лицо, и впервые после высадки с парома на Ватерлоо Кингсли ехал действительно быстро. Однако через треть мили или около того гравийная дорога закончилась, и они оказались на ненавистной французской брусчатке.
— Стисни зубы, — крикнула сестра Муррей, когда мотоцикл запрыгал по камням, — а то язык себе откусишь.
Мотоцикл подскакивал и скользил на мокрых камнях, и Кингсли чувствовал, как напрягалась Муррей, пытаясь удержать равновесие. Сложена она была атлетически и, несмотря на маленький рост, справлялась с мощной машиной, направляя ее туда, куда ей было нужно. Дорога была забита людьми и транспортом, и Муррей была вынуждена постоянно останавливаться или объезжать солдат, которые, как показалось Кингсли, все так же бесцельно брели в обе стороны. К тому же приходилось объезжать выбоины и лужи, и Кингсли боялся, что они вот-вот перевернутся, но Муррей ухитрялась удерживать мотоцикл. К огромному облегчению Кингсли, которого до того растрясло и расшатало, что он начал опасаться, как бы не вывихнуть себе суставы, они скоро добрались до конца мощеной дороги.