— Это предательство! Это предательство всей цивилизации, которую вперед к будущему должен вести немецкий народ. И кто-то должен за это ответить.
Он обвел бешенным взглядом собравшихся высших офицеров и остановил взгляд на невысоком, худощавом человеке в морском мундире.
— Что вы можете сказать по этому поводу, адмирал Канарис? Ваша служба должна искать предателей в военной среде и давать достоверную информацию о планах русских? Как ваш хваленый Абвер мог пропустить такую ловушку со стороны русских?
В отличие от крикливого фюрера и твердых в своем мнении генералов, Канарис вполне для своей комплекции заговорил спокойным голосом, ни сколько не боясь экспрессии Гитлера.
— Мой Фюрер, по этому делу есть весьма интересная и важная информация, но это бы хотелось обсудить в ограниченном кругу. Не смотря на некоторые трения с имперской безопасностью, мы давно ведем совместное расследование по факту утечки к противнику стратегической информации самого высокого уровня секретности. То, что произошло на Восточном фронте, требует особого рассмотрения и вашего волевого решения. От себя могу добавить, что подготовка глубоко эшелонированной обороны под Полтавой и Конотопом, проводилась в условиях строжайшей секретности. Любые попытки забросить разведывательные группы в те районы заканчивались провалом и количество войск НКВД, которые обеспечивали секретность, говорит о том, что русские поли ва-банк, стараясь таким образом переломить ситуация на Восточном фронте. Это говорит об очень высоком уровне информированности, поэтому и контрразведке и имперской безопасности нужны особые полномочия для проведения следственных действий.
В зале повисла тишина. Все генералы поняли, что просит Канарис, и даже Йодль, который находился постоянно возле фюрера, ощутил как по коже пробежал озноб.
Гитлер пронзительно смотрел на адмирала, принимая решение, но, не придя к определенным выводам, повернул голову к любимцу Гимлера Гейдриху, спросил.
— Гейдрих, вы тоже так считаете?
— Да мой Фюрер.
Резкий переход от истерического крика и стуку кулаками по столу, к задумчивости, ярко выделял необычный темперамент Гитлера.
Но тут голос подал Мартин Борман, до этого молчаливо стоящий в стороне.
— Мой Фюрер, может стоит сначала заслушать Канариса и Гейдриха, перед тем как принимать решение.
Борман тоже почувствовал, что в этот момент должно бить принято судьбоносное решение, которое может существенно изменить расстановку сил в руководстве Рейха и ему очень не хотелось бы усиления адмирала Канариса, считавшегося явным англофилом, и Гейдриха, через которого Гимлер получал дополнительные властные полномочия. Гитлер удивленно взглянул на своего бессменного секретаря, без которого не принималось ни одного серьезного решения. До этого Борман никогда не спорил, и все его предложения носили исключительно деловой характер.