Русский капитан (Шурыгин) - страница 99

Несколько секунд она стоит, замерев как манекен, наконец, собирается силами.

— Господи, как же она начинается? Иже еси на небесех…

Я смотрю на её спину. Где-то неподалёку ахает разрыв мины. Вздрагивает под ногами земля. Монетка инстинктивно вжимает голову в плечи.

Что этой бредовой войне эта женщина с её мёртвыми сыновьями? Не первая и не последняя жертва. Зачерстветь бы пора, укрыть душу за спасительной коростой бесчувствия, да всё не выходит. Вот и сейчас стою и думаю об этой женщине.

Что сейчас твориться в её душе? Действительно она ждёт встречи с сыновьями и молитвой хочет облегчить свои последние мгновения, или по великому инстинкту жизни пытается растянуть эти секунды. Кто знает…

…Комбат не стал докладывать в штаб полка о Монетке. Что докладывать — и так всё ясно. Погибших не вернёшь. Отправлять её некуда. Ни тюрьмы, ни судей, ни прокуроров, ни адвокатов в этом распадающемся, гниющем заживо городе нет. Мы все здесь и судьи и подсудимые. Каждого из нас ждёт свой суд.

— …Ныне присно и во веки веков! Аминь! — она замолкает и напряжённо замирает, ожидая конца.

— Всё? — Спрашиваю я её.

— Всё… — Чуть помедлив, отвечает она. — Можешь стрелять.

…Могу. Но приказ был другой.

Рано утром меня разбудил посыльный. Ротный приказал прибыть к нему.

…Честно говоря, я не люблю, когда вот так поднимают. Не к добру это обычно. К тому же сразу понял, по какому поводу меня вызывает Снегов. Монетка у нас осталась под охраной. И ничего хорошего от этого вызова я не ждал. Думал, сейчас прикажут в расход её вывести.

Так уж сложилось, что в роте я этим занимаюсь, как самый старший по возрасту. Есть ещё, правда, Золотарёв, он даже старше меня на год, но тот сразу наотрез отказался. Мол, его дело «бэха». Офицерам не положено. У них честь… «Срочников» на такое дело тоже не пошлёшь. Тут надо нервы иметь. А я что — прапорщик…

Пока шёл даже посчитать успел, что четвёртой она у меня будет…

«Отведи её…» — Для непосвящённых — обычная, ничего не значащая фраза. Но на языке этой войны — приговор окончательный и обжалованию не подлежащий. И жизни после него — до ближайшей ямы…

Но Снегов был неожиданно многословен:

— В общем так, Дрёмов, пока бойцы спят, забирай женщину, выведи её подальше из расположения и пусть идёт на все четыре стороны! Да, и скажи ей, что тело старшего сына в Моздок вывезли. Там он сейчас…»

Я даже удивился:

— Отпустить? Она же наших в засаду затащила. Её судить надо…

— И кто её будет судить? — Вдруг вызверился ротный. — Ты что ли? Или я? Или может её в Москву в наручниках отправить? К Ельцину в Кремль. Она сама себя уже осудила. Навечно. Всё! Кончай базар и выполняй приказ! Чтоб через десять минут её здесь не было…