— Ну, как ты? — Женя отрезает нитку, вскидывает на миг на него глаза и снова вся в шитье. — Отошёл?
— Да. Завтра я встану.
— Встанешь, — соглашается Женя, — но побудешь пока дома. На улицу тебе рано. Сорвёшь сердце. Алиса сильно надоедала?
— Не очень.
— Ей скучно одной. Подружек у неё нет. Не обижают, и то хорошо.
— Она мне сказала… — он запинается, не зная, как об этом сказать.
Но Женя говорит сама. И так просто, будто ничего такого в этом нет.
— Что она "недоказанная". Да, так всегда пишут, когда нет сведений об отце, а по внешности — белая. Ты же знаешь.
— Да.
— Я старалась не попасть в Цветной квартал. Это ж как клеймо. Если б не война, меня б с ней загнали туда, а так… в последнее время за этим так строго не следили.
Эркин молча кивал. Она подняла его рубашку, быстро оглядела её, нашла ещё одну дырку и опять разложила на коленях.
— Как глаз? Видит?
Эркин закрывает ладонью левый глаз и осматривает комнату правым.
— Видит. И рука зажила.
— Мг, то-то ты ею не шевелишь.
— Шишка долго болит. А сустав цел.
Она быстро вскидывает на него глаза, улыбается его залихватскому тону и продолжает шить, улыбаясь. И он молча следит за ней.
Женя встряхнула рубашку.
— Ну вот. Швы я все сделала, и пуговицы, а ткань хорошая. Сейчас брюки посмотрю. Вроде, они целые.
Эркин кивнул. В общем, он следил за собой, и, уходя из имения, переоделся во всё новое, даже рубашку взял господскую, но поспал на земле, потолкался по дорогам — всё и обтрепалось.
— Сапоги я твои смотрела. Совсем крепкие. Я отмыла их. Надо бы промазать, чтоб не текли. Но нечем пока.
— Это потом, — кивает он.
— И куртка мало пострадала. Только грязным все было — ужас! — Женя говорит спокойно, будто и вправду это нормально, когда белая отчитывается индейцу за его одежду.
Он знает, что первым ему спрашивать не положено, но её слова о куртке заставили его вспомнить то, о чём он почти забыл.
— Женя, — нерешительно начал он.
— Что?
— Там у меня была… справка, об освобождении… она…
— Цела она, — сразу подхватывает Женя. — Цела. Я её в комод пока убрала.
Эркин облегчённо вздыхает. И второй вопрос выскакивает неожиданно легко.
— Ты давно здесь живешь?
— Два года с небольшим, — сразу отвечает Женя.
— А… а оттуда ты давно уехала?
Женя не сразу поняла, о чём он спрашивает, а потом улыбнулась той мягкой улыбкой, какой улыбаются воспоминаниям.
— Я там и не жила, — она рассмеялась над его недоумением и стала объяснять. — Я училась тогда и жила в студенческом городке. Паласа там не было, и девочки ездили в Мейкрофт. И меня однажды уговорили.
— Мейкрофт, — повторил Эркин. — А я и не знал.