Ниаунг-У, Пакокку, а затем — новый день. Канма, слияние рек Чиндуин, Мьингьян и Яндабо, а потом — ночь, и на западе высятся горы Сагаинг. Пассажиры отправляются спать, ночью пароход, упорно продвигаясь вверх по реке, должен миновать древнюю столицу Амарапуру, что означает «Город бессмертных». Еще до восхода солнца они должны были прибыть в Мандалай.
На следующее утро Эдгара разбудила неожиданно наступившая тишина. Пароход, беспрерывно тарахтевший в течение семи дней наконец замолчал и дрейфовал по течению. В каюту проникали новые звуки: тихий плеск, приглушенный звон металла о металл, какой издает керосиновая лампа, покачивающаяся на цепи, людские крики и дальний, но, несомненно, шум базара. Эдгар встал, оделся и, не умываясь, покинул каюту, затем прошел по всему коридору к винтовой лестнице, которая выводила на палубу, прислушиваясь, как поскрипывают доски пола под босыми ногами. Поднявшись почти до верха лестницы, он едва не врезался в одного из молодых палубных матросов, который скатывался по перилам, как школьник. «Мандалай», — сказал юноша, широко улыбаясь и махнув рукой в сторону берега.
Они проплывали действительно мимо базара. Или как будто плыли по нему, казалось, что пароход оседает все глубже в воде, а берег и его обитатели волнами перекатываются с набережной на палубу. Рынок обступал судно со всех сторон, давая о себе знать суетящимися фигурами и громкими голосами, текущими линиями танакха в тени широкополых бамбуковых шляп, силуэтами торговцев, восседающих на спинах у слонов. Стайка ребят со смехом перемахнула через поручни на палубу парохода, они гонялись друг за дружкой, путаясь в бухтах троса, разбросанных там и сям цепях, наступали на мешки со специями, которые занесли на палубу торговцы. Эдгар услышал позади пение и обернулся. На палубе стоял бродячий певец, улыбаясь беззубым ртом, потряхивая бубном. «Солнце, — пел он, вытягивая губы в направлении к какой-то точке на небе. — Солнце». Бубен задрожал сильнее, и он подбросил его к небу.
Вскоре судна уже не было видно, все кругом превратилось в сплошной базар. Специи высыпались из мешков прямо на палубу. Мимо Эдгара прошествовала процессия монахов, заунывными голосами выпрашивающих милостыню, и осторожно обогнула его, пока он смотрел на их босые ноги, оставляющие следы на палубе, запорошенной пылью цвета монашеских одеяний. Какая-то женщина, жующая бетель, окликнула его по-бирмански, ее язык был темный, как слива, она рассмеялась, и ее смех растворился в звуках шлепающих подошв. Мимо снова пронеслись дети. Снова раздался смех. Эдгар повернулся, чтобы еще раз взглянуть на певца, а потом посмотрел вверх на крутящийся бубен. Человек пел. Эдгар потянулся вверх и поймал в небе солнце, которое было темным. Эдгар понял, что вглядывается в темноту собственной каюты.